Яблоки и змеи - Мария Ныркова
Все было далеко от нее – дальше самых волшебных звезд, дальше магии или бога. Саша больше не придет, ей это так ясно – это так просто. Никогда – непонятное слово, его невозможно представить пока, собственно, не случится никогда. А когда оно случается, все уже пройдено, и остаются только вереница из буковок и булавок, и огромная даль, и Саша из прошлого, вдруг отвратительный в своем никогда. А здесь все такие – живые.
То есть она ощущала с небывалой остротой, что представляет собой тело – и только тело. Что ее душа – тоже часть тела, как рука или почка. Видимое – надкожное – и невидимое сочлись в единстве. Все они хотели заняться сексом – прямо на поминках ее только что умершего парня, с которым она была вместе год, за которого не успела выйти замуж и даже не знала, какова была перспектива их отношений, так была увлечена процессом. Никогда еще это желание не казалось ей таким ненормальным и таким необуздываемым. Она встала и прислонилась промежностью к углу умывальника. Брюки и трусы замялись, вжались в нее. Она задвигала бедрами. Над умывальником висело зеркало – она видела свое лицо, и оно было безумным. Ноги подрагивали одновременно от стимуляции и от ужаса. Наверное, это не я. Я бы не хотела быть мной.
Она отряхнулась и вышла. Кто-то из друзей Саши попытался поддержать ее, взяв под руку, когда она подходила к столу. Она зыркнула на него голодно и тут же опустила глаза. Хотелось домой, чтобы спрятаться от себя, но дома все еще была та простыня, на которой она узнала. Простыня стала сальной, разгладилась, помягчела – и много было в ней жуткого. Снять ее, скомкать, закинуть в стиралку – так же тяжело, как не снимать, лечь на нее, впитаться. Можно я поеду к кому-нибудь в гости, пожалуйста. Я не могу поехать домой, я не могу. И кто-то снова взял ее под руку, повел к выходу, там другая рука перехватила, третья рука открыла дверь машины, четвертая закрыла. Она плохо понимала, что ее увезли домой друзья Саши – Надя с мужем Виктором.
Дома Надя стелила свежую светло-зеленую простыню на диван в гостиной, а она стояла, покачиваясь, думала, что она веточка или мушка с прозрачными крыльями, а квартира цветет и болотится разноцветно, на стенах цветы вылезают из подрамников, жизнь здесь такая свежая, тоже бессмертье своего рода. Она решилась и сказала, что с ней происходит что-то странное, что она, наверное, сходит с ума, и, если вдруг у нее слетит крыша, Наденька, Витенька, пожалуйста, увезите меня в дурдом, я не хочу быть вот такая и всех пугать.
Наденька и Витенька уложили ее под одеяло, скутали-спеленали, погладили по плечам. Ничего с тобой не случится. Все проходит и пройдет. Проходит медленно, а когда пройдет, покажется, что быстро. И когда она уснула, ей снилось, что она лежит на светло-зеленой простыне, а из цветочных горшков то ли лягушки квакают ночным своим распевом, то ли Надя с Витей любят друг друга где-то в темноте. Она не хотела этого слышать, затыкала уши, прятала голову под подушку, а Саша брал ее за шкирку и вынимал. Отнимал руки от ушей, пригвождал их к дивану и заставлял слушать.
За завтраком злая, почти ожесточенная, она спросила:
– Вы совсем оборзели?! Вы что ебались ночью?!
– Ты что! Нет, конечно! – покраснела Надя.
– А что такого? – уточнил Витя. – Мы вроде тихо. Секс же – лучшее лекарство от смерти!
Надя ударила Витю. Витя не ударил Надю в ответ, а только засмеялся. Он-то был живой. Она смотрела, как он, отгоревав положенное, ел яичницу и кусочки желтка выпадали у него изо рта. Он сгребал их вилкой и пытался доесть все, без остатка. В конце на белой тарелке остался лишь масляный след. Белизна керамики напомнила ей простыню. Она спешно простилась.
Завтра уже возвращаться на работу. Надо срочно влюбиться в кого-то снова, на работе полно, так, может, в того, с пятого этажа, или того, что сидит через стол, или даже, может быть… Сергей Георгиевич?.. Влюбиться было бы идеальным вариантом. Сделать вид, что они и так собирались расставаться с Сашей из-за ее романа на стороне…
Дома она не разуваясь пошла в спальню и стянула простыню с двухспального ортопедического матраса, который они купили три месяца назад, решив, что жить надо по-королевски, если есть возможность. Теперь она уже не сможет терпеть этот матрас, он мертвый, и простыня, и все здесь тошнотворно и глупо – потому что все умерло. Вина смерти в том, что она тупая. И это так раздражает.
Она пыталась снять простыню на резинке, но та цеплялась то за один угол кровати, то за другой. Она кричала: давай, сука! ну! отцепляйся! Одна подушка слетела на пол, а вторая на тумбочку с кремами в стеклянных баночках, и все покатилось, попадало. Баночка с сывороткой против следов старения разбилась. Простыня, наконец, поддалась. Она заорала. Скомкала простыню, бросила на кровать, пнула, потом залезла с ногами и стала прыгать на этом матрасе, который, их предупредили в магазине, был ну очень хрупкий, бесценный, пружины чуть ли не хрустальные, так что ни в коем случае не прыгать, не дрыгать, лежать ровно, бездвижно. Вот и лежи себе бездвижно, урод. Как ты мог вот так поступить?! Никогда больше не хочу тебя видеть!
Что-то пришло ей в голову, какая-то идея, как отомстить за тупизну смерти. Она схватила телефон и набрала номер. Очень нужна твоя помощь, приезжай. Срочно. Нужна. Помощь.
Витя приехал обеспокоенный. Все-таки он помнил о просьбе Сашиной девушки упечь ее в дурку в случае чего и, посоветовавшись с Надей, решил, что надо ехать, а то вдруг она уже себе вены режет. Но когда он толкнул дверь после короткого стука, то увидел ее в дорогом и пошлом красном белье и капроновых чулках. Левый немного сполз, правый был слишком высоко натянут, чтобы его не постигла та же участь. Она была карикатурна в какой-то суетливой попытке показаться соблазнительной. Был день, и в квартире, где Витя не раз сидел по ночам с Саньком, распивая коньяк или водку, стоял противный пасмурный полусвет. Он молча смотрел,
