Яблоки и змеи - Мария Ныркова
К ночи он все еще не отвечал, не был онлайн и не брал трубку. Гудок обрывался через тридцать секунд, и автоответчик женским голосом, живым, немеханическим, говорил: «Вам очень нужно связаться с абонентом?» (жалостливо), «К сожалению, он не отвечает. Попробуйте перезвонить позже» (на фоне шумят чужие голоса). По тому, каким натуральным был женский голос, она сделала вывод, что он с блядями, и уснула, подавив нервную дрожь.
Утром, когда, по ее мнению, блядство сжигали солнечные лучи, все осталось по-прежнему. Она проснулась – в памяти не было снов. Первые секунды все бессознательно, жизнь, уютная простыня. А потом между грудей что-то завелось, позвякивая, ее окатило холодным потом, и начался день, где он все еще не вернулся. Она, не вставая, стала писать его друзьям. Набирала какие-то буквы, они путались, менялись местами, одни слова превращались в другие – она не замечала и тыкала по сто раз на значок стрелочки, отправляя по две-три копии непонятных сообщений.
дге сша ты не видил его он не отвлечат где ты саша стабой саша првпл не могу довониться д саши
Ей приходилось протирать от пота экран. Она промокала его и свои ладони наволочкой и продолжала набирать сообщения всем, кого знала. Ей отвечали, что хз. А потом, она все еще лежала и задыхалась от зла, и отчаяния, и страха – определить пока было нельзя, ей позвонил незнакомый номер и спросил, знает ли она Александра такого-то, и она сказала, что знает, а ей сказали, что вот приезжайте на опознание в морг номер какой-то там, и она спросила что, а ей сказали: да, вот так вот.
Она поехала и посмотрела. Это был он, и у него просто взяло и остановилось сердце, так ей сказали. Сказали, что он упал, куда-то там скатился, а утром его кто-то нашел, и был он уже тогда мертвый, а сейчас совсем уже мертвый, и от нее были пропущенные, вот они и перезвонили, наверное, подумали, жена, раз сердечками обрамлено имя. И один добавил, что он-то, конечно, сразу понял, что она ему никакая не жена, а может, только лишь любовница, потому что жену по имени не запишут в телефонную книжку, напишут просто жена. Но и кольца у него на пальце не было, значит, жены вообще нет, а к кому обратиться, если не к жене, ну и решили, что пофиг, звоним этой, пусть опознает.
До него она долго была одна. Пережила дурацкий и сложный разрыв, никого потом не могла любить (так думала) и влюбилась совсем случайно, в коллегу из другого отдела, который смешно бегал, передавая бумажки, и один раз облился чаем у нее на глазах. Ему было больно, она подошла и пожалела его. Взяла его ошпаренную ладонь и приложила к губам, не целуя, а только чтобы мягкость и влага немного успокоили покраснение. Она даже не подумала сначала, что в этом жесте спрятано что-то.
Они переспали, и в тот вечер она все думала, что ладно, пускай, ведь давно уже ничего такого не было, но, конечно, ничего из этого не выйдет, да и все это странно. Она не доверяла тому, что было спрятано в том касании, и тому, что теперь он прикладывал свои губы к ее щекам так же беспоцелуйно и мягко, словно излечивая ее от воспалений более тайных, чем его ожог кипятком. Но все завертелось и как-то очень стремительно, через два дня и два касания она уже верила. А через две недели она уже у него жила. И когда через месяц все не закончилось, она его полюбила.
Но все равно – теперь закончилось. А она уже любила, и она скрючилась, и ей было плохо. Ее тошнило, знобило, она ослепла ненадолго и перестала чувствовать вкус и запах, потом перестала чувствовать боль в руках, которые очень сильно сжимала и они посинели, потом она попробовала крикнуть, но чем-то захлебнулась, потом ее накачали успокоительными и она утратила себя.
Потом были похороны. Там она познакомилась с его родителями, хотела прыгнуть в могилу, но решила, что для года отношений это уж слишком, и отошла на задний план, дав дорогу всем, кому он был ближе и с кем он был дольше.
На поминках были его друзья и подруги, какие-то сопливые родственники в седьмом колене, маленькие дети бегали и играли в пересчет ног под столом. Общительный был человек, дружелюбный, незлой. Она сидела где-то с краешку, молча жевала желтый блин с икрой – очень хотелось есть, и обязательно что-то похожее на солнце.
Друзья, молодые мужчины, некоторые опухшие от слез, поминального пьянства и шока, вставали и говорили доброе, пытаясь вспомнить, какой Саша был хороший и как он не заслужил эту смерть. Она мысленно щупала пропасть между мирами. Смерть оказалось легко увидеть, но сложно с ней согласиться. Она ковыряла свое солнце из теста, иногда поднимала глаза и видела везде Саш. Саши множились и оплакивали сами себя. Она тряхнула головой. Саши исчезли, остались Паши, Миши, Пети и Вовы.
Паш, Миш, Петь и Вов вдруг окружило странным ореолом, тонким свечением, которое разливалось в ее душе, – больше его, конечно, никто не замечал. Она начала мысленно раздевать их всех, по очереди. Раздела пузатого, волосатого и того обрыгана, который вообще непонятно что тут делал и чей был знакомый – сидел и жрал молча, явно с аппетитом. Она вдруг представила, как он ей отлизывает. Кровать белая как рай. Она кричит. Ей приятно. И как ебется вон тот, что пьет водку и закусывает грибами. Ей так захотелось проверить, она даже подскочила, ударившись об стол, и ушла куда-то, где должен был быть туалет. Кружилась голова, между ног все горело.
В туалете она умылась ледяной водой, пнула мусорку, презрительно посмотрела на себя в зеркало. Потом она ударила себя между ног. А что еще было делать? Она представила, как кто-нибудь обнимает ее со спины, прижимаясь членом к заднице. Она снова ударила себя между ног. Она представила, как садится на колени прямо здесь и сосет
