Яблоки и змеи - Мария Ныркова
Язык Елены меняется, как будто изнутри ее всю протерли наждачкой и густое красное мясо тканей закровоточило внутрь. Ее речь уже иная, она все больше молчит, дает тишине место между собой и другими, боясь при разговоре выплюнуть кровь, которой она полна, как бутылка с узким горлышком.
Елена помнит о чужих бабушках, шпионках под прикрытием. Кто-то рассказал ей о женщине, проработавшей всю жизнь в библиотеке – так всем казалось. Через пару десятков лет после ее смерти гриф секретности сняли, и семья наконец узнала сухой и до немоты поверхностный факт. Кагэбэшница, хранившая тайну, исповедовалась посмертно – не своей рукой на полупрозрачной бумажке, которая растворится от воды. А ведь дождь обязательно пойдет. Чужая подпись и чужой штамп – и никакого голоса, и никакого попугая. Елена думает о своей тайне в сравнении с этой. У человека, выходит, двойная жизнь. И это, думает Елена, – не тайна. У кагэбэшницы есть коллеги, есть информаторы, начальники и, кто знает, подчиненные. Они все хранят большую общую тайну своего непонятного дела. Это возвышает их. Еленина тайна отчеркивает ее, отрезает как-то по-канцелярски, неестественно.
Елена хранит свою тайну, сама не зная почему. Иногда она думает рассказать. Сидит у подруги на кухне на неудобном стуле, упирается лопатками в спинку, чтобы было больно болью жизни. Она приучила себя, что правильное всегда больно, как выпрямлять спину, если на самом деле она кривая. Подруга ей подливает чай, и Елена просит не разбавлять – ей нравится честно хлебать кипяток с жаждой, а не ждать, пока он остынет, утоляя порыв созерцанием. У подруги лицо как каменная река в жилах. Елена видит будущее – ей открывается, что, произнеси она свою тайну, камни покатятся с грохотом к бездне и случится там камнепад, такой шумный, такой томительно-бесконечный, как в аду. И боли в этом никакой не будет, только скука – скука и неправда. Она запивает свою гримасу кипятком.
Елена держит за руки своего мужа. Они танцуют. Она раскраснелась и дышит уже тяжело, но ей не хочется останавливаться. Вращаясь в его руках, ощущая, что ей овладевают, что ей владеют, она приходит в дивное возбуждение оттого, что на самом деле владеют Еленой – а не ей, хранящей тайну. Она кружится, подпрыгивают ее неплотно стянутые лифчиком груди, и ноги заплетаются в сложный орнамент замужества, а ей все веселее. Ведь мир полон тайн, которые никогда не перестанут быть тайнами. Разве это не прекрасно? Как если бы мир населяли эльфы, а об этом знала только ты одна – избранница чуда.
Она видит лица других – необремененные. В них разное есть – усталость и гордая чуждость миру, покатая доброта и доброта остроугольная, какие-то осколки и обжевки мыслей. Елена хочет заметить, отражается ли на лице признак тайны. Тайна ли прячется в еле заметной складке под левым веком, или это все-таки пыль знания скатывается туда легкой слезой. Тайна ли кроется в спрятанных человеком губах, завернутых внутрь так, чтобы на лице остался на мгновение лишь шрам от губ, лишь символ, или это просто чей-то голод по себе. У Елены не получается разгадать. Она подходит к зеркалу и старается сделать вид, что говорит не с собой. Она думает о тайне, а говорит о ерунде. Но лицо ее обычно – нервно и непостоянно, она отводит глаза так же, как отводила прежде. Но когда она отводит их, зеркало исчезает из виду. Может быть, именно тогда какая-нибудь ниточка сосуда на белом яблоке глаза выдает тайну своей волной.
Елена идет и сторожит озорной леденец своей тайны во рту, перекатывая его от щеки к щеке. Идет дождь и растворяет чьи-то тонкие бумажки с признаниями, чеки и проездные. Тайне ее не так легко раствориться, но иногда, как и сейчас, она пытается неистово, слюняво ее рассосать. Сколы леденца уже царапают ей язык, и конфета, иногда припадая к губам изнутри, как бы целует их, страстная, нетерпеливая, умоляет дать воздуху. С воздухом станет слаще, слаще. Елена ранит язык, прилепляет конфету к небу. Та соскальзывает, бешеная, назад и застревает в дыхательном пути. Елена поднимает голову и закатывает глаза, она видит дождь, хотя дождь обычно невидим, она видит день, видит камнепад, поцелуи леденца, свою тайну, большого попугая, слышит его песню и хруст своих зубов, она выбирает Елену или не выбирает Елену, но с вздернутым носом, она хлопает себя по груди что есть силы. Леденец вылетает изо рта и звеня приземляется в лужу на асфальте. Елена смотрит на свою тайну в кругловатой воде. Тайны не видно, а только страшное лицо Елены, искаженное рябями правд.
Плач нимфы
Будет первая капля силою,
Будет радость каплей второй[3].
Александр Галич
Amor, Amor,
dov’è la fé
che ‘l traditor,
che ‘l traditor giurò?
[miserella…][4]
Клаудио Монтеверди
я сошла с ума, обезумела, исступленно влюбилась – в песню. когда я слушаю ее, в ямке между грудей, под которой прячется солнечное сплетение, кротко и тягуче екает крохотная птичка. песня длится всего две минуты восемнадцать секунд, и послушать ее можно только ВКонтакте, которым я давно не пользуюсь. через каждые три прослушивания звучит реклама. она заканчивается словами «до встречи! но надеюсь, что нет». я тоже надеюсь, потому что этот слабый мужской голос, с каждым звуком все больше затухающий, уходящий вглубь динамика, мешает мне чувствовать.
у этой песни будто нет ни названия, ни автора. так долго пришлось по строчке перебирать слова в браузере, чтобы он обнаружил песню как целое, законченное произведение, которое кто-то когда-то создал, чтобы сегодня, поджимая под себя ноги в кресле и запрокидывая голову, я чувствовала экстатическое небытие, подобное оргазму.
я начала с того, что сошла с ума. думаю – это не совсем правда. я привыкла привлекать внимание – кажется, что наш мир не может без этого обойтись. дисклеймер: я боюсь, что меня не услышат. Я БОЮСЬ, ЧТО МЕНЯ НЕ УСЛЫШАТ. обратная сторона этой медали в том, что я боюсь, что меня услышат. я боюсь, что меня услышат.
я не сошла с ума, я вернулась в свой ум и стала им одним – пока слушаю, как растекается по языку певицы напряженная слюна и как трепещут связки в ее
