Последний полет - Андре Маиссё
Иногда, как-то исподволь, ветер приносил злых духов — суховеев, душивших золотые слёзы источника. Эти монстры пустыни заставляли дюны и вместе с ними сбившиеся с пути караваны пускаться в безумный танец. Ранним утром северная дюна оказывалась южнее источника. За несколько мгновений он иссыхал до дна, превращая мавров в прах. Что до местных, людей в синих одеждах, они умели обходить ловушки демонов, читать карту дюн, не боялись уходить далеко от источников жизни. Им были ведомы признаки, по которым они находили колодцы на пути возрождения.
Утром туман, набегавший по ночам с океана, рассеивался в огнедышащей атмосфере африканского побережья. И тогда безжалостный небесный жар обрушивался на крыши. Тонкие струйки воздуха приносили с собой головокружительное дыхание плавящегося вулкана. На своём огненном пути солнечные стрелы наталкивались лишь на полоски тени, которые как бы удлиняли силуэты домов, искавших спасение в ограде форта.
В полдень солнце замирало на полпути и заливало мрачную бухту непрерывными потоками жары и света. И не было ни одного уголка, ни единого местечка, где можно было бы укрыться от этого неумолимого зеркала, от металлической вибрации неба, от его всемогущества, от ослепительного блеска его лучей, от которых не спасала никакая тень, солнце лупило по затылкам, подобно 20‑тонным копрам. День угасал, утомлённый атаками пыли и скуки, обесцвечивавшими его медные краски. Затерянный в серой сахарской пустыне городок Порт-Джуби засыпал, погружался в небытие, подобно всем сахарским почтовым станциям в это время суток. Если не считать тёмные силы с их чёрными замыслами и мыслями, вся жизнь останавливалась. Тягостный воздух, удушающий, испепеляющий, парализовал любое движение. Укрытый надёжной, недоступной пулям стеной, защищавшей крохотный вход в форт, затаившись в щадящей тени саманного укрытия, служившему ему сторожевой будкой, дремал, сидя на корточках, часовой, у ног его лежал мушкетон. Блеял козел. Его дрожащий, испуганный голосок казался особенно неприятным в дневном пекле. Время от времени налетал горячий ветер, высушивая саманные стены, отделявшие испанскую солидность от горделивой многозначительности обидчивых кочевников, ветер оставлял борозды на поверхности скал и полировал головокружительные откосы каменных крепостей. Духи, которые укрывались там от засилья людей, исчезали, превращая день в медно-жёлтую ночь. Пыльная лента окружала стены форта, изменяя, словно углём, его очертания. Пыль деформировала всё, бичевала людей и растения.
Иногда, нарушая монотонность будней форта, то возникали, то исчезали палатки из козьих шкур или из верблюжьей шерсти, причём иностранцам не дано было понять секрет этих превращений. Как всегда неожиданно появлялись кочевники. Торговали, мошенничали, подворовывали... Жизнь брала своё.
Протяжённый, резкий, даже пронзительный крик часового разрывал всеобщее оцепенение. В тот же миг неизвестно откуда появившаяся толпа, пропахшая жиром, запах его буквально стоял за земляными стенами построек, врывалась в тесную уличку, ведущую к форту, а затем рассеивалась по земляной насыпи, на которой высился ангар аэропочты с её двумя цехами. Вдали возникало стадо верблюдов. В толпе выделялись женщины: праздничные одежды с блестящими украшениями, тяжеленные платья с множеством юбок из розового, зелёного, оранжевого шёлка, у некоторых платья более тёмных расцветок, задрапированные в нечто синее, волосы заплетены ромбиками и украшены маленькими кораллами и ракушками, разноцветье их костюмов скрашивало монотонность белых и синих халатов — гандура.
Облако белого песка, острый верблюжий запах, более резкий, чем запах свежей кожи, говорили о приближении стада. Около сотни животных, с более или менее торчащими горбами, четким рельефом мышц, возвращались с пастбищ, отдалённых на сотню километров от дуара — табора бедуинов. Верблюды заполонили всю улочку, а затем разбрелись по зелёному оазису, скрывавшему колодцы. Группами по три или четыре, презрительно оттопырив губу, совершенно безразличные ко всему, что их окружало, верблюды возлегали на земле, терпеливо дожидаясь мгновения, когда погонщики освободят их от седёл из красной кожи, а затем примутся кидать им корм, предварительно очистив его от песка. Кочевники суетились в импровизированном караван-сарае. Их белые тюрбаны — шеши, защищавшие лица от песочной пыли, приоткрывали лишь их удивительно голубые или зелёные глаза. Мушкеты, патронташи, ножи, верёвки, бидоны с туарегским маслом, медные подносы. На несколько дней дуар оживал, но затем вновь наступало время отправляться к неведомым горизонтам, туда, где солнце тонуло в барашках снежных дюн, туда, где на глади сверкающих озёр танцуют колонны прозрачных парусов. И тогда снова крики нарушали новорождённую зарю. Хор верблюдов откликался на призыв повода. Одним махом всадники оказывались в сёдлах, а затем, как бы само собой, взмывали на два с лишним метра над землёй, отбрасывая, подобно сорвавшемуся с якоря кораблю, последнюю чалку, связывавшую их с миром, и продолжалось их многовековое кочевье. Опьянённые ветром открытого моря они уносились в свинцовое небо, в поющие горы.
Антуану припомнились мгновения чудесного опьянения, в котором он пребывал, описывая переполнявшие его чувства, создавая под аккомпанемент музыки дюн свои картины-миражи, шипение ветра, скользящего по крыльям его самолёта; потом он как бы воспроизводил их, изо дня в день, на страницах своих школьных тетрадок. Столом ему служила примитивная деревянная доска, брошенная на два пустых бидона.
«Срочно Агадир в Порт-Джуби — F. AECS. Планируемое прибытие в Порт-Джуби в 8:30».
Дважды на неделе такая депеша буквально падала на голову с мачт радиосвязи и вызывала тревогу, которая улетучивалась, как только где-то вдали возникал слабый рокот мотора.
Его взгляд машинально обращается к выцветшей карте, прислонённой к стене комнаты, служившей ему конторой. Антуан сотни раз повторяет все названия, мысленно проходит маршрут между Агадиром и Порт-Джуби. В зависимости от погоды возможны два варианта: долго лететь вдоль побережья или, напротив, сократить расстояние, углубившись внутрь страны, пролетая над бескрайними пространствами песков.
Предупредили ли их об опасности короткого полёта над пустыней? Прислушаются ли в Тулузе к тревожному радиосообщению станции одной из сахарских компаний, затерянной где-то в этом неподвижном море? Едва ли, ну разве только если слушок об этом заставит на несколько мгновений вздрогнуть сердце супруги какого-нибудь супрефекта. Здесь же от этой новости встрепенутся, пожалуй, старые завистники Сахары. Недаром сюда, на окраины алжиро-марокканского конфликта, направились три сотни ружей одной из мятежных зон. Берберские команды бросились на абордаж юга. Три сотни вооружённых людей на пути к источникам Эль-Ход и Эль-Азаруад, практически беззащитными перед этими корсарами. Порт-Этьен также не мог оказать сопротивление этой молнии, выскочившей из небытия. Кто вооружил их? Возможно, те же испанцы,
