Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер
У нее за спиной открывается дверь. Соседка по комнате, фрау Герда с туго заплетенной косой и злобным взглядом, что-то ей говорит, но Рене понимает только слово verboten[3]. Она медленно закрывает окно, садится на свою кровать. Она грезит. Не грезит. Это даже не греза, это рассеянность, ничто вокруг не занимает ее по-настоящему. А еще чаще это наваждение. Она думает про Артура Фейербаха. Все время. Она думает о нем, даже не думая.
Вот уже десять недель и шесть дней, как она его ждет. Если хорошенько подумать, даже тогда, когда он был с ней, она уже его ждала. Как будто чего-то в ней еще недоставало. Или в нем что-то уже ушло. Или умерло. У пустоты, которая всегда была в ней, теперь есть мужское имя. Артур Фейербах – пустота, которую только он один может заполнить, душевная болезнь, от которой он один способен исцелить, тюрьма, из которой никто, кроме него, не может ее освободить.
Артур Фейербах. Его имя звучит для нее несмолкающей мелодией и невольно подступает к губам. И к глазам.
Она выпевает его, извергает из себя и оплакивает.
Он вернется. Он не вернется. Он будет жить, не будет жить. Он любит ее, любит ли он ее на самом деле?
Она пишет письмо, еще одно, сколько их, она считает дни, но уже не считает писем, те, что отправила, те, что выбросила. Перо течет, роняет каплю чернил, она размазывает кляксу по бумаге, будто черную слезу, надо переписывать, она комкает листок, берет другой.
Дом «Хохланд», Штайнхёринг, 2 сентября 1944
Lieber Artur[4],
Сегодня вечером у нас великолепный закат, видел бы ты! Может быть, и ты его видишь. Какая погода там, где ты сейчас, – облачно, дождь или солнце, как у меня? Я говорю себе, что ты где-то на другом краю этого неба, может быть, смотришь на него, и оттого-то оно такое красивое, и мне от этого больно.
А вообще, у нас снова был чудесный день, здесь все так мирно, трудно поверить, что идет война! Но я все время думаю про войну, потому что ты там, и все время думаю о тебе, я так много думаю о тебе, что боюсь пуль, когда выхожу в парк.
Сегодня на ужин давали мясо, салат из огурцов и самый вкусный на свете овощной суп! О нас заботятся. А на полдник – сладкое, Kaiserschmarrn[5] (я никак не могу выговорить это слово!), ты же пробовал такое? Конечно, да, потому оно мне так и понравилось.
Дни тянутся долго, сегодня, вчера, завтра, все растворяется в страшной тоске по тебе, но я стараюсь занимать себя, как могу, мелкими работами по хозяйству, а вчера вечером одна Schwester читала нам лекцию о воспитании маленьких детей (я так думаю – я не все поняла), и в среду у нас опять Mutterschule[6], будем слушать речь по радио в большом зале. Вот какие новые слова я сегодня выучила: Pellkartoffeln, Gurkensalat, Buttermilch[7] и Namensgebung.
Главная здешняя новость – завтра будет особенный праздник для новорожденных и приедет Гиммлер! Namensgebung[8] – так называется этот праздник. Я потом тебе напишу и все расскажу.
Уже 18:30, я слышу за окном музыку, там народные танцы, не могу утерпеть, пойду туда. Здесь, в этом доме, почти весело, любимый. Но если бы я только знала, где ты сейчас, я, кажется, не удержалась бы и тут же отправилась бы к тебе.
Где бы ты ни был.
Deine[9]
Рене
Иногда ее вдруг пронзает мысль, что она едва знает этого человека, Артура Фейербаха, что она не знает его. И что теперь она всем своим существом цепляется за него, как за надломившуюся ветку.
Иногда она радуется тому, что он не понимает по-французски.
Что ее письма, возможно, до него не доходят.
18:45. На лужайке пять хороводов, каждый из шести женщин, кружатся по часовой стрелке. Шорох травы под ногами мешается со звуками аккордеона. Музыка идет от проигрывателя на маленьком плетеном столике волнами, будто ее уносит ветер или механизм заедает. Помехи, металлическое потрескивание. Шаги шуршат, ноги в такт приминают траву, тридцать правых, потом тридцать левых. Согнуть колени, и влево, и вправо. Левая, правая, левая. Ситцевые платья колышутся от движения. Ветер слабый, дуновение, дыхание, не более того.
Рене не танцует. Она сидит на краю террасы, натянув на колени широкое платье в полоску, прижав растопыренные пальцы к нагретому камню. Порезанный палец дергает. Она смотрит, как женщины выстраиваются цепочкой, на счет три грациозно кланяются и по очереди проходят под соединенными, поднятыми вверх руками первой пары. Все они – молодые или будущие матери, кроме одной, в форме медсестры, в коричневом платье из грубого полотна с белым передником. Чепец она сняла, и виден тяжелый узел светлых волос. Она высокая, с тонким орлиным носом. Это Schwester Helga, Рене ее знает. Когда ее только привезли и доктор ее осматривал, сестра Хельга все записывала. Она занималась бумагами Рене и показала ей ее комнату. А сейчас она улыбается, глядя в небо. Улыбка немного застывшая, но руки и ноги двигаются легко, она словно пьет свет. Рене ощипывает стебелек лаванды, теперь от ее пальцев всю ночь будет приятно пахнуть.
Хельга
Сестра Хельга ставит в школьной тетрадке дату, ниже пишет: «Посещение дома нашим рейхсфюрером по случаю обряда Имянаречения!» Кончик ее пера чуть подрагивает. Потом она приклеивает сложенную вчетверо программку, которую сама же и копировала по трафарету:
ЛЕБЕНСБОРН[10]
ДОМ «ХОХЛАНД»
Обряд Имянаречения 3 сентября 1944 года
I. Музыкальное вступление – Шуберт, «Неоконченная симфония»
II. Представление
III. Гайдн, «Вариации на тему „Песни немцев“»
IV. Речь рейхсфюрера о смысле Имянаречения
V. Имянаречение
VI. Песнь верности
Она закрывает тетрадь, прячет ее в ящик
