Комо - Срджан Валяревич

своей жизни. А холм получил название «Трагедия», потому что по форме он напоминал обувь, которую носили трагические актеры в Древнем Риме. И каменная скамейка, на которой я часто сидел, тоже была из тех времен. Я прочитал это в книге, где рассказывалась история этого холма[13]. Я забрался на развалины башни, камни были покрыты скользким мхом. Между старых стен бог весть как пробилась сосенка.

Потом я спустился к озеру. Там увидел трех уток. Одна была большая, две другие – поменьше, они послушно плыли за первой. Троица неслышно скользила по потемневшей воде. Смеркалось.

Я отправился в номер. Нашел в словаре, как будет по-английски малиновка – «robin», и записал. Так я учил слова. Получается, я тут не совсем ничего не делал: сейчас у меня был целый список названий птиц на английском.

Перед ужином меня уже ждали госпожа Роузмери и господин Сомерман. Чтобы снова сесть вместе, конечно. Пришел и явно хмурый господин Рональд – не сказал ни слова. За ужином мы говорили о птицах – о том, как отличить соловья от жаворонка. После господин Сомерман рассказывал мне об Архимеде и Евклиде, об их жизнях и разных интересных вещах в математике. Я мало в этом смыслил. Он меня просвещал и был весьма терпелив. Его привлекала практическая сторона математики – то, как использовать ее в обычном, реальном мире. К нам присоединились госпожа Бонита и господин Бигльхоль. У госпожи Бониты был насморк, она простыла, пока бегала вокруг виллы. Господин Бигльхоль оказался настоящим джентльменом – он был спокойный и сдержанный, и я понял, что поначалу неправильно их оценил – они были ровно тем, чем казались: открытые, простые люди. Она была немного чудаковатая, а он – легкий в общении, с хорошим чувством юмора. И без этих притворных манер. После ужина мы пили коньяк, было легко и непринужденно; господин Рональд куда-то пропал, госпожи Филиппы давно нигде не было видно. В конце концов оказалось приятно сидеть вот так вечером на вилле.

Потом я отправился в городок – в бар «Спорт», к Аугусто. Он там ссорился с братом Луиджи, они кричали друг на друга. Я сел за стойку и подождал, пока они закончат. Прекратив ссориться, они повернулись ко мне, улыбнулись, и я пожал обоим руки. Луиджи ушел, по-дружески похлопав меня по плечу на прощание.

– Извини, что я помешал вам с Луиджи, – сказал я.

– В чем помешал? – спросил он: ему было непонятно, чего это я извиняюсь.

– Ну, в вашем споре, – пояснил я.

– Каком еще споре?

– Ну, вы спорили о чем-то, ссорились.

– Кто ссорился? – удивился Аугусто, он никак не мог взять в толк, о чем я.

– Ладно, проехали, плесни мне бокальчик, – сказал я ему. Теперь мне всё было ясно: они просто так друг с другом разговаривают.

Я рассказал ему про холм – позвал в гости в воскресенье. Тогда был четверг, у меня было время, чтобы записать их как гостей на вилле. Аугусто смутился.

– И как это я могу быть твоим гостем? Это же не твой холм, и виллы эти не твои, ты не можешь меня в гости звать, – сказал он.

– Могу, у меня есть такое право – позвать к себе в гости друзей, когда захочу. На один день, – ответил я.

– Не может быть, – сказал он.

– Может, всё так, как я сказал. Я могу позвать любого в гости, кого захочу, мне только нужно заранее этих гостей зарегистрировать. И ты будешь гостем на вилле, причем с обедом, ты сможешь провести на холме целый день. Я Альду позвал, девчонку из бара «Спиритуал», и еще зову тебя. Надеюсь, мне не придется тебе это всё рисовать, как ей, просто приходи в воскресенье, в одиннадцать часов утра, я вас буду ждать. Вы – мои гости, мы вместе пообедаем, погуляем, поднимемся на холм, выпьем вина. Главное – приди, – сказал я ему.

– Ты уверен? О боже! А можно и мой брат Луиджи со мной?

– Конечно можно, пусть и он приходит. Приходите к воротам в одиннадцать часов, в воскресенье, – сказал я ему.

– Да-да, конечно, будем!

Аугусто был ужасно счастлив. Мы пили вино. Ему было под семьдесят, и бо́льшую часть жизни он провел в Белладжо, родился здесь – и никогда не был на холме Трагедия. Он мне рассказал, что, даже когда они были детьми, им нельзя было на этот холм, нельзя было за эти ворота, разве что можно было на лодке проплыть вокруг на другую сторону, там покупаться и немного погулять, но до самого верха никто не мог подняться: на холме было много охранников.

– О, так всего три дня осталось! Мне нужно подготовиться! Нужно рассказать Луиджи! Как здорово! – болтал Аугусто скороговоркой, мешая английский с итальянским, так он был возбужден.

Мы выпили еще вина и попрощались. Я отправился к Альде, чтобы и ей сказать, когда и куда приходить.

Альда ждала. Я вошел, сел за стойку, взял тетрадь, которая теперь всегда лежала рядом с раковиной, и написал только: «Воскресенье, 11 ч.». На итальянском. Она опять давай рисовать и махать руками – мы никак не могли понять друг друга, и пришлось всё начинать заново: она рисовала каких-то людей, что-то рассказывала, показывала на эти рисунки, а я взял карандаш и всё это дело перечеркнул.

– Давай заново, – сказал я.

– Хорошо, – ответила она по-итальянски.

Она нарисовала женщину, под ней написала ее имя – «Джанна» – и рядом с именем написала слово «мама». Я обвел этот рисунок и постучал по нему карандашом.

– Конечно. И твоя мама пускай тоже приходит, – сказал я.

Она вскочила из-за стойки, опять подбежала ко мне и крепко меня обняла. Хорошая, очень хорошая и красивая девушка. Показала мне руками на стеллаж с бутылками, это значило, что я могу выбрать что хочу. Я выбрал двенадцатилетний ирландский виски. Она взяла с полки бутылку и поставила на стойку. Себе она налила вино и принялась рисовать. Я не смотрел, что она рисует.

И тут в кафе влетел Паоло – он мне сразу же представился этим именем, протянул мне руку, а другой меня обнял. Этот искренний парень скоро женится, как я понял со слов Альды и из ее рисунка, который она тотчас набросала, – жениха в смокинге и невесту в длинном свадебном платье, и потом показала на Паоло. Он был очень счастлив и слегка навеселе. Они пили какое-то домашнее красное вино, он и Альда, и явно были