Минская сказка о влюблённом волшебнике - Эли Александр Финберг

главным и неисчерпаемым источником своего вдохновения. И всё равно, вопреки, а возможно, благодаря этому, именно оттуда в его сны приходили в той или иной степени реальные люди, те, с кем он встречался, и те, о которых только слышал. Прогуливаясь в своих снах по минским улицам, он иногда задерживал внимание и на совершенно незнакомых ему персонажах.

Например, эта девушка на высоких каблуках, стоящая на ступеньках консерватории, ну не совсем на ступеньках, скорее рядом с колонной фасада. Высокая, худая, одетая в аккуратное синее, на вид слишком лёгкое для этого времени года пальто и длинный светлый шарф, покрывающий плечи. Она мёрзнет, но не уходит, видимо, кого-то ждёт. В левой руке, в кожаной чёрной перчатке, она держит элегантный скрипичный футляр. В правой, между указательным и безымянным пальцем, тонкую сигарету. Её кожа аристократично бледна, ногти ухожены и аккуратно пострижены. Она эмоционально курит, артистично затягивается и выдыхает так, что кажется, дым поднимается почти до самой крыши. Это происходит, потому что воздух холодный и влажный, и её выдох, как и дыхание других прохожих, графически оформлен для смотрящего со стороны.

На лице этой голубоглазой скрипачки аккуратный грим, румяна, щёки припудрены, губы горят алым огнём, оставляющим след на белом сигаретном фильтре, особенно эффектно смотрящемся на окурке, совершающем свой путь в сторону урны после того, как она отправляет его туда умелым скрипичным щелчком. Сибелиус, как тень, незамеченный проходит возле неё, почти дотрагивается до её длинных светлых волос, непокрытых, несмотря на почти нулевую температуру. Он хочет обнять её, но не решается. Просто вдыхает излучающийся от неё запах хороших духов. Этот аромат пьянит его, он погружается в него, погружается в воспоминания.

Ещё одна ночь, ещё один год, ещё один Минск. Молодые и постарше минчанки носят другие платья, ездят в других автобусах. Другие минские троллейбусы больше не ходят по проспекту, вместо них пустили длинный, грязноватого оттенка зелёный автобус со злой кондукторшей на задней площадке. Стометровка очищена от деревьев и проституток, проспект выглядит вылизанным, но холодным. Все фасады домов на нём вечерами освещены зловеще шикарным, ослепляющим светом. Город напряжённо безмолвен. Очень холодно. Ему неожиданно неуютно в этой минской сияющей мгле.

Смена декораций. Другая зима, в других дворах за той же филармонией, вечер летит через небо. Лица идут в ниоткуда. Сибелиус на улице один. Минск неузнаваем. Дворы сильно изменились, вместо знакомых пятиэтажных хрущёвок 10-15-этажные дома. В окнах видны люди, которым тепло, некоторые улыбаются. Какая-то незнакомая выпившая женщина громко разговаривает по телефону и курит, перегнувшись наружу через подоконник. Сибелиус уходит из двора через овальную арку и снова попадает на вечерний проспект, который и в этом времени бурлит машинами. Город знакомый, родной и одновременно чужой.

Ему кажется, что Минск ускользает у него между пальцев, рассыпается, как могилы, отстоявшие тысячелетия, он глохнет от музыки, диссонирующей среди таяющей нити произошедшего, снизошедшего.

Всё смешивается, бьёт наотмашь, ласкает, обнимает, приподнимает над землёй и уносит снова по волнам болезненно обнажённой памяти.

Часть тридцать вторая

Похоронили Веронику на Северном кладбище, на старом участке напротив крематория. Лёва в организации похорон не участвовал, из дома не выходил, пил и никого к себе не подпускал. Не плакал, но внутри был разорван в клочья. Родители Вероники из Гомеля на похороны, конечно же, не приехали, сослались на здоровье. В последний раз они видели дочь, когда она поступила в университет, 8 лет назад.

Ехать на кладбище Лёва поначалу отказывался. Только приехавший из Осиповичей отец, буквально встав перед ним на колени, смог вытащить его со дна рюмки чая, в которую его сын погрузился.

Могилу вырыли прямо возле дорожки, разделяющей участки. Соседним захоронениям уже исполнилось лет по 30-35, некоторые были заброшены. На невысоком чёрном памятнике, прямо возле ямы, приготовленной для Вероники, ещё можно было прочитать имя её соседа по кладбищу - Евгений Гришман.

Фамилия этого, когда-то знаменитого автора многочисленных песен и звуковых дорожек к десяткам советских фильмов, была знакома Лёве. Не совсем трезвый, он присел на корточки возле могилы Гришмана, и в его голове, с характерно открыто, как в оркестре Дома пионеров, звучащими трубами, эпохально заиграл «Солнечный вальс». Этой пьесой Гришмана оркестр Финберга открывал второе отделение концерта, на котором они познакомились с Вероникой. И именно под неё, под эту полуфранцузскую штучку безвременно умершего в 1970-м году минского композитора, Лёва впервые поцеловал Веронику в губы, длинно и не стесняясь.

Вдребезги пьяный, раздавленный горем Лёва Главацкий, наблюдая, как засыпают песком его жизнь, уже ничего не видящий, всё же пришёл в себя, когда могильщики закончили свою работу. Он отделился от остальных и присел на небольшую скамейку, смотрящую прямо на цветочную гору, только что образовавшуюся над могилой Вероники. Протрезвевший Лёва в конце концов осознал, какой виртуозный финт только что разыграла судьба, похоронив его возлюбленную по соседству с таинственным автором «Солнечного вальса».

После похорон все отправились на поминки. Лёва ехать не согласился. Не помогло ничего, никакие уговоры. Он сухо простился с родителями и первым укатил в Минск, к себе домой, не исполнив всех формальностей семейной вежливости.

Всю дорогу он сосредоточенно обдумывал детали произошедшего с ним. Его не покидало ощущение какой-то особой, скрытой значимости всего этого. Он перебирал в голове свои мысли и ощущения. Он никогда не был суеверным, с выраженным скептицизмом относился к религии. Но сейчас, возможно под влиянием выпитого, не мог избавиться от ощущения, что всё происходящее нереально, придумано, происходит не с ним…

На подъезде к дому к нему пришло озарение. Он вспомнил, как некоторое время назад смотрел по телевизору документальный фильм о Гришмане. И вспомнил, как ведущий рассказывает про памятник на могиле композитора, установленный на… Восточном кладбище.

Дорога назад на кладбище, после того как он шумно развернулся через сплошную полосу на Проспекте, напротив магазина «Столичный», хоть он и выжимал педаль газа до пола, показалась ему целой вечностью. Бросив машину на стоянке, он почти побежал в сторону засыпанной ямы, где теперь лежала Вероника.

Никакого Евгения Гришмана он, естественно, рядом с Вероникой не нашёл, не было и чёрного низкого памятника с похожей фамилией. Лёва даже не удивился. Он просто прилёг на скамейку возле могилы Вероники и, растеряв последние остатки сил, забылся в беспокойном сне.

Часть тридцать третья

Около четырёх утра пьяный кладбищенский сторож заметил спящего Лёву и, предусмотрительно решив не связываться, вызвал милицию. Сонный, но многочисленный наряд прибыл к воротам Северного около пяти. И уже в четверть шестого под ударом Лёвиного кулака