Три жреца - Маджид Кейсари
– Что с женой?
Харес не знал, как ответить на этот вопрос.
– Разобрался с ней?
– Сейчас уже не те времена, когда жену можно хоронить заживо, – сказал другой жрец.
– Хотя не помешало бы.
– Мы должны вернуть ребенка его родным, – сказал Харес.
– Что это значит? – спросил толстый жрец.
По его скрипучему голосу Харес догадался, что с ним говорил тот, кто был прежде одет в шафрановый балахон.
– Разве мы можем отдать вам чужого ребенка?
Из темноты кто-то сурово проворчал:
– Почему вы не скажете ему, что должно случиться?
Харес узнал голос жреца в малиновом балахоне.
– Что же должно случиться? – спросил он.
Долговязый жрец что-то сказал на своем языке, а потом обратился к Харесу:
– Не волнуйся.
Вновь раздался голос жреца в шафрановом балахоне, который что-то грубо проворчал двум своим товарищам. После этого все трое начали о чем-то спорить между собой. Как бы там ни было, они не хотели, чтобы Харес что-нибудь понял из их разговора. Долговязый жрец поднялся, подошел к толстому и начал жестикулировать, показывая то в темноту, то на Хареса. Жрецы непрерывно размахивали факелами, поэтому тени на земли становились то длиннее, то короче. Наконец жрец в шафрановом балахоне подошел к Харесу и сел на сбрую рядом с ним. Тогда долговязый жрец и его товарищ с узким подбородком поменялись местами.
– Я хочу сообщить тебе важное известие. Слушай меня внимательно.
– Это мое последнее слово. Мальчик – не наш родной сын.
– А если он всем несет угрозу?
– Кому всем? Вам или моему племени?
– Всем! Прошлому и будущему поколениям!
– Какую угрозу? – удивленно спросил Харес.
Жрец с узким подбородком удалился вместе с факелом. Другой вернулся на свое место. Огонь ярко горел рядом с Харесом. Долговязый жрец уперся обеими руками в колени и придвинул лицо близко к гостю.
– Именно это мы и хотели сообщить тебе, но не знали, как сказать. Кясаб немного резок на язык. Он не умеет держать себя в руках. Ты должен простить его.
– О чем он говорит? – спросил Харес. – Он считает, что ребенок представляет угрозу. Какую угрозу. Он болен? У него холера?
– Это хуже холеры, – ответил жрец с узким подбородком.
– Не бойся, – поспешно сказал толстый жрец. – Его тело здорово. То, о чем мы говорим, опаснее болезни.
– Знаешь, что это за угроза? – перебил его жрец с узким подбородком своим резким голосом. – Если этот ребенок вырастет, он посеет смуту между всеми арабами. Он положит конец всем вашим традициям и законам. Он предаст поруганию ваших богов.
Толстый жрец поднес факел к лицу Хареса:
– Ты хочешь, чтобы ваши традиции были уничтожены?
– Тебя будут проклинать за это!
– Кто его вырастил?
– Ты!
– Он принесет новую ересь. Все племена начнут воевать друг с другом.
– Вражда начнется повсюду.
– Земля будет залита кровью.
– А кто всему виной?
– Ты!
– Ты должен быть с нами заодно.
Харес отстранил факел и закричал:
– Прекратите!
Жрецы замолчали. Пламя замерло.
– Кто это сказал? – испуганно спросил Харес. – Откуда вы это узнали? Возможно, это не тот ребенок, о котором вы говорите.
– Об этом написано в древних книгах, – ответил жрец с узким подбородком. – О его появлении возвестили еще в стародавние времена.
– О появлении кого?
– О появлении того, кто разожжет огонь войны и прольет кровь.
– Откуда вы знаете, что это именно тот ребенок?
– Приметы конца времени видны не всем, – ответил долговязый жрец. – Простым людям увидеть их сложнее.
Толстый жрец взглянул на Хареса. Факел тихо догорал, но его пламя время от времени взлетало, освещая половину лица жреца.
– Ты прожил с ним несколько лет, – важно произнес он. – Неужели ты сам не понял, что он отличается от других детей?
– Ведь он ест и спит совсем иначе, – добавил жрец с узким подбородком.
– И пахнет по-особенному.
– Разве он похож на остальных?
Эти слова заставили Хареса задуматься. Пламя погасло, и факел перестал коптить.
* * *
Ребенок заснул, сидя на спине осла и склонив голову набок. Огни селения остались далеко позади, и их уже не было видно. Постепенно спал дневной зной, и Халима ощутила кожей ночной холод. Отец учил ее в темноте искать дорогу не на земле, а смотреть на небо. Он говорил, что надо ориентироваться по звездам.
Поддерживая ребенка рукой, Халима подняла голову в высь, усеянную несчетным количеством мерцающих блесток. Отбрасывая короткую тень, осел продолжал идти вперед, поэтому уже не надо было все время погонять его. Он шел сам везде, где дорога была ровной. Халиме не приходилось поворачивать осла вправо или влево, и она была довольна тем, что он продолжал спокойно идти дальше.
Женщина не боялась ночных переходов, но эта ночь была особенной. Ей не было страшно за себя, поскольку все мысли и тревоги были о ребенке. Она должна спасти мальчика и в целости и сохранности привезти его в Мекку. Ее утешало уже то, что она увезла его из племени Бани-Саад и от явившихся к ним чужаков. До рассвета их не станут искать. Сейчас ей предстояло пройти путь, по которому часто глубокой ночью ходили пастухи и охотники. Интуитивно Халима шла по следам караванов, которые каждую ночь возили в Мекку верблюжье молоко.
Ее отец говорил, что по этой дороге течет молоко для мекканских детей. Она протянула руку к лицу мальчика и коснулась кончиками пальцев его глаз, чтобы проверить, спит он или нет. Тонкие веки мальчика, почувствовавшего ее прикосновение, на мгновение разомкнулись, но потом опять закрылись. Женщина провела рукой по голове малыша и ласково пригладила ему волосы. Ребенок спал.
– Посмотри наверх. Видишь тот белый след? Как будто кто-то специально порвал бурдюки с молоком, словно зная, что путники сбились с пути.
Она замолчала, чтобы проверить, ответит ей мальчик что-нибудь или нет. Но тот не проронил ни звука. Слышалось только непрерывное пение цикад, которые давали почувствовать сердцебиение пустыни, как бы говоря о том, что она живая. Неожиданно все замерло кругом, словно пустыня затаила дыхание. Халима испугалась этой тишины и вновь принялась говорить.
– Посмотри, какое густое молоко разлилось! Надо поскорей добраться до них и рассказать, что у них бурдюк порвался. Но нам еще долго ехать. Спи.
Кругом царила тишина, не было видно ни конца, ни края темной пустыни. Когда же снова запоют цикады? Делать было нечего. Всё, что слышала Халима в этой гробовой тишине – это отчаянный стук ее испуганного сердца. Совершенно одна, она продолжала думать: «Где же сейчас Харес?»
* * *
Раб дал Харесу глиняную чашу и
