Кофейные романы. Насыщенные истории с ярким вкусом и нежным ароматом - Айгуль Наилевна Галиакберова
Марфа аккуратно, карта за картой, складывала колоду в одну стопку, глядя при этом на Веронику.
– Знаешь, я думаю, в твоём случае равнодушие – признак обиды.
– Нет, что вы! – с жаром воскликнула Вероника. – Я вовсе не обижена на неё. Папа заменил мне мать. Вы правильно заметили: у меня надёжный тыл. И это в первую очередь папа, а только потом муж.
– Да, твой папа – герой. Но смотри, что получается. Ты спрятала чувства к матери глубоко внутри. С детства говорила себе: «Мне всё равно». И я не знаю, может, действительно, так оно и лучше для тебя. Психика уберегла тебя от боли. Ведь принять то, что самый близкий человек оставил тебя, даже взрослому тяжело. Вот ты и спрятала обиду за равнодушием. А сейчас она вылезает…
– Но я не обижаюсь на неё! В конце концов, мы с папой отлично справились сами!
– А вот это твоё желание тратить на мать деньги – не что иное, как месть.
– Месть? Но это же глупо!
– Ты словно говоришь: «Смотри, от кого ты отказалась! Смотри, какой успешной я стала и без твоей помощи!» Будто бы хочешь сделать ей больно, заставить страдать. В этот момент в тебе говорит та маленькая девочка, которую оставила мать. Проявляется то, что было спрятано.
– И что мне теперь делать?
– Не знаю, – пожала плечами Марфа. – Решать тебе. Ты можешь оставить всё как есть, продолжать жить как раньше. Но, думаю, душа твоя мается, иначе не сидела бы ты здесь. Но ведь любые эмоции имеют свойства проходить. Однажды ты спрятала их, спрячешь снова, если захочешь.
– А другой вариант?
– Отпустить обиду, оставить за матерью право совершать ошибки.
– Но ведь она бросила нас! – воскликнула Вероника. – Моему младшему сыну сейчас семь лет, и я не представляю, как я смогу его оставить и уйти в другую жизнь.
– Ты – не она. Не становись судьёй своей матери, иначе рискуешь зачерстветь душой.
– А что, мне её простить предлагаете?
– Принять право на её жизнь. Принять не означает согласиться и поступать так же. Принять – значит, дать ей право получать свой опыт.
– И что дальше?
– Отпуская обиды, человек делает лучше в первую очередь самому себе. Представь, что обида – это камень. И каждый раз обижаясь, мы складываем камень в мешок и тащим всю жизнь. А обида на родителей – это не камень, это булыжник. Кому станет легче, если ты выкинешь булыжник?
– Мне…
– Да, милая. В первую очередь тебе. Поэтому тебе и решать, что делать с этим дальше. Только уясни – нет правильного или неправильного. Есть только твой выбор, и делаешь ты его не из состояния «надо», а из желания, из готовности.
– Может, нам к психологу сходить? – задумчиво произнесла Вероника.
– Может быть… Знаешь, когда ты примешь решение, то способ, которым его решить, найдётся. Не спеши, прислушайся к себе, пойми, чего ты хочешь. Тебя никто не торопит. Позволь себе принимать решение столько, сколько тебе нужно.
– Да, я поняла…
– Знаешь, я обычно не предлагаю гостям чаю. Многие приходят просто получить ответы на свои вопросы. Но тебя мне захотелось напоить горячим чаем. Знаешь почему?
– Нет…
– Потому что внутри тебя ледник. Не ты виновата в том, что он образовался. Но в твоих силах растопить его.
Вероника кивнула. Она не стала говорить ничего вслух, но поняла всё, что хочет сказать гадалка. Этот ледник она иногда ощущает физически и смутно понимает, что здесь его быть не должно. Словно прочитав её мысли, Марфа добавила:
– Эмоции – то, ради чего стоит жить. Именно чувства и эмоции делают нашу жизнь ярче. Блокируя негативные эмоции, мы блокируем и позитивные, разучиваемся радоваться жизни. Но если мы осознаём это, то это уже шаг в сторону изменений. Ты можешь относиться к матери враждебно – никто не вправе тебя обсуждать. А можешь считать, что это отправная точка, с которой начнётся твой рост. Помни только, что неправильного решения нет. Есть то, которое ты сейчас сможешь выдюжить.
– Я поняла. Спасибо вам.
Вероника спускалась по ступенькам и вспоминала, как много лет назад бежала также «встречать маму». Папа говорил, что она не придёт, но она всё равно бежала и сидела возле подъезда, пока небо не становилось тёмным. А потом приходил папа, поднимал на руки и, не замолкая ни на минуту, уносил в квартиру. Вспомнила, как поглядывала за мамой подруги: та подводила губы возле зеркала, и Веронике так хотелось, чтобы и её мама красила губы яркой помадой. И её научила этому же. Столько воспоминаний и фантазий она спрятала глубоко внутри.
Что же… Кажется, пришло время стряхнуть с них пыль…
Не имудон
– Ритуль, мне нужна твоя помощь, – не тратя время на приветствия, заявила Алевтина Андреевна.
Впрочем, Маргарита и не ждала реверансов вежливости от своей бабушки. Алевтина Андреевна не была классической бабулей-одуванчиком. Она скорее была шальной императрицей в преклонном возрасте. Иногда Маргарите казалось, что бабушка гораздо моложе её, тридцатипятилетней. Алевтина Андреевна в свои восемьдесят вырабатывала столько энергии, что ей могла бы позавидовать гидроэлектростанция.
То в одиночку сделает перестановку в квартире: «А что такого? Тряпочку под шкаф подложила и толкай себе потихоньку». То уезжала на другой конец города на выставку малоизвестного авангардиста: «Творчество надо поддерживать! Мне ведь не трудно, а он так радовался, когда я сказала, что давно слежу за его творчеством». На вопрос, действительно ли следит, взмахивала руками: «Ну что ты? В интернете почитала немного о нём, назвала пару картин, и всё».
А то вдруг записывалась на гимнастику: надо следить за своей осанкой!
Выглядела Алевтина Андреевна моложе своих лет: худенькая, подвижная, неизменно при макияже и бусах на шее. Говорила быстро, хохотала громко, могла красиво ввернуть бранное словцо в разговор.
Не бабуля, а сплошной позитивчик.
Маргарита бабушку обожала. Как, впрочем, все вокруг. О помощи она просила редко, даже продукты не позволяла ей привозить: «Что же я, старая кляча, и сама до магазина не дойду?» И то,
