Шаровая молния - Виктор Владимирович Ерофеев
Для судейской тройки важнее Набокова был и остался Борхес.
Набоков дольше всего продержится как автор «Лолиты». Набоков начался в России как автор «Лолиты», разросся до невероятных размеров, и, когда увянет, сохранится как автор «Лолиты».
«Лолита» интересна в качестве игры с поп-культурой. Эта удачная игра — тоже в плюс Набокову.
Стихи Набокова были выплюнуты первыми. Есть, впрочем, концептуалистские попытки рассмотреть стихи Набокова в «Даре» как персонажную лирику, по принципу «чем хуже, тем лучше».
«Дар» многие годы был любимым романом либеральной интеллигенции, но для тройки — это бесспорный чудо-монстр.
«Приглашение на казнь» — литература сопротивления, предпочитающая казнь компромиссу. Набоков преподал урок предельного сопротивления автономного Я всепобеждающему МЫ русской истории, и в этом аспекте он актуализируется всякий раз, когда МЫ в России поднимает голову. Это внелитературное влияние, но оно включено в долгосрочную систему существования и выживания русской культуры.
Социальный дискурс слишком далек от сегодняшних интересов русской литературы.
Набоков раздражает своим высокомерием. Набоков раздражает отсутствием самоиронии, неспособностью представить себя мошенником или идиотом. Набоковскую позицию во многом имитировал Бродский. Во всяком случае, здесь есть как эстетическое, так и чисто поведенческое совпадение. Статус писателя как избранника в русской культурной традиции сильно подмочен обэриутами. Я — писатель. А, по-моему, ты — говно. Этот хармсовский ответ посильнее всех сильных мнений Набокова.
Зачем Набоков расправлялся с Достоевским? Зачем? Зачем обижать старика?
Мне очень жалко набоковских родителей. Одного убили, другая жила в нищете. Жалко до слез. И набоковского брата жалко.
Набоковская аксиология была воспринята наиболее эстетически продвинутыми шестидесятниками. Как Аксенов, так и Битов, в каком-то смысле антагонисты по вкусу, были совершенно очарованы Набоковым в глухие 70-е годы. У Битова он, кажется, даже висел на стене. На эти годы и приходится пик подлинной популярности Набокова в живой русской культуре.
В 80-е годы литературная элита Набокова уже переела.
В том, что она его переела, на первый взгляд, Набоков не виноват. Но это только на первый взгляд. Набокова разгадали как направление. Разгадали, переварили и оставили в покое.
Возникло опасное для российской репутации Набокова обнажение стилистической виртуозности как предела. Все, что у меня есть — это стиль, — считал Набоков. Но в современном русском культурном контексте это невероятно мало, это почти ничего. Культура заходит с другой стороны. Она считает (как со стихами): чем хуже, тем лучше. Соцреалистическая дрянь интереснее Набокова для новой русской культуры, потому что это чистый гад, который указывает на себя и на всех как на вариант существования человека в мире.
Есть понятие литературного драйва. Он есть в англоязычной «Лолите». Иначе вообще о чем речь?
Но Набоков стал слишком прозрачен. Просвечивает насквозь.
При всей ненормальности условий существования русской культуры, она очень чувствительна и восприимчива к изменению культурного контекста.
Были сделаны неудачные движения с западной стороны. Инфантильная и официозная биография Байда может только отпугнуть от Набокова.
Идеализация образа не только вредна для писательского имиджа: она смертельна.
Русская литература полна неукротимых писателей. Пушкин, Толстой. А тут образцово-показательный шармёр.
Эмигрантский костюм Набокова, так украшавший его образ для предшествующего поколения русских интеллигентов, скукожился, полинял. Разочарование в скучноватом, чопорном, слишком для русской души упорядоченном Западе уже произошло. Западная половина Набокова, американского профессора-слависта, мало кого привлекает. Новая Россия не полюбила себя, но Запад она разлюбила — это точно.
Чудовищна история перевода «Евгения Онегина». Хуже не придумаешь.
Набоков имел право не любить карамазовских разговоров — с точки зрения судейской коллегии, это хороший знак. Но Набоков был агностиком, а это, конечно, сомнительная ценность. Надо было бы все-таки сильнее (по-шестовски) биться в стену, чем он это делал, описав в «Других берегах» свои попытки заглянуть в Зазеркалье сознания или увидеть липы Лхасы. Ничего из набоковского Зазеркалья не вышло (а в Лхасе и вовсе нет лип — там тополя), кроме сдержанно-горьковатой иронии джентльмена.
Уже написана «Ада». Обещанный рай, долго носимый в душе, перезрел, прогнил, провонял. «Ада» — это разлагающийся труп рая, разрисованный игривым макияжем.
Вообще, от Набокова тянет им же самим развенчанной poshlost'ю.
Набоков аполитичен, и это, кажется, большой плюс. Русская литература — с отбитыми почками — нескоро вернется к политическому дискурсу (по своей воле). Но Набоков, не любивший ни нездорового Монпарнаса, ни наркотиков, ни гомосексуалистов, отпугивает своей буржуазной добродетельностью.
Его каламбуры, находящиеся на грани вкусового приличия, особенно отталкивают.
Репутация Пастернака упала почти до нуля, но она, как ни странно, сохраняется благодаря его внешнему облику. Набоков с сачком — не дело. Что же касается бабочек, то они никого не волнуют. Во всяком случае, они не помогают пройти чистку.
Все это, возможно, уравновешивается коллективным уважением среднего писательского и читательского состава к Набокову. Не знаю. Дай Бог.
Николай Островский
Может быть, вы мне не поверите, нет, я даже сам себе не поверю, но на днях я посетил один московский музей, который никогда раньше не посещал, да я и не думал, что он еще существует, мне казалось его существование всегда надуманной ерундой, потому что я был уверен, что все это мистификация от начала до конца и что не он написал свою прославленную книгу, наполненную такой плохой литературой, — короче, я отправился в музей Николая Островского, что на Тверской, которая теперь по ночам горит ярче Нью-Йорка и Лондона, прямо напротив большого улья ночной московской жизни, куда слетается много всяких шмелей и стрекоз. Узенький дом, затертый победившим капитализмом, но известный в истории многими благородными событиями, хотя бы тем, что отсюда Мария Волконская поехала в Сибирь к мужу-декабристу, такие вот были безумные русские женщины, такие страстные любительницы своих честных мужей, пока не перевелись почти до основания.
Внутри при входе в музей, еще до вешалки, я вздрогнул, потому что там очень странная голова Николая Островского, выполненная в камне, кипит в каком-то странном котле, как в аду. Как все пафосное, восхваление превращается в невольную дьявольскую насмешку. И даже на Мамаевом кургане, помнится, мне многие пафосные фигуры показались тоже карикатурными что ли, или я просто не люблю пафос? Не знаю. В общем, я направился в музей, чтобы разобраться в очередном мифе XX века, без всякого злорадства, а чтобы понять, как все это делалось.
Но я не просто так шел. Я шел встретиться там с литературоведом, который в 60-е годы занимался Николаем Островским и много о нем знал. И я думал, что он сдаст своего героя, расскажет все, как
