Нелепая история - Луис Ландеро

купить точно такой же судок и положить в него какое-нибудь из его любимых блюд. Потом завязать с Ибаньесом разговор, подменить судок — и вуаля! А если провернуть это в баре у дома, то и барменша окажется вовлеченной в преступление. Обстряпать все это не представляло труда, а угроза, что все вскроется, казалась настолько ничтожной, что я сам поражаюсь тому, почему не поддался искушению.

Почему я этого не сделал? Не знаю. Вероятно, потому что ненависть — нечто абстрактное, некая мыслеформа, а месть, даже с целью самозащиты, вещь весьма конкретная, требующая погружения в грязь этого мира. Поэтому, хотя и кажется, что месть и ненависть очень похожи, их разделяет огромная, труднопреодолимая пропасть. Примерно такая же, как та, что отделяет теорию от практики и фантазии от реальности. Да и к тому же жизнь моя без Ибаньеса стала бы гораздо скучнее и серее.

Все, что я говорю про Ибаньеса, справедливо и для барменши — совсем про нее запамятовал. Ей перевалило за сорок, но она оставалась крепкой породистой красоткой, у которой все на своих местах. Хороший вариант для тех, кто не обременен моральными принципами и любит, чтобы было за что подержаться. Отмечу мимоходом, говоря про материальное и духовное, что есть женщины, приглашающие к альпинизму, а есть — к спелеологии. Здесь не мешало бы сделать отдельное отступление, но мне не хочется, чтобы меня считали слишком уж утонченным или отвлекающимся. Пожалуй, настало время закончить эту главу. Меня начинает злить невозможность рассказать все за один раз, а также постоянное неприятие и шуточки и банальности, которые я предвижу со стороны читателей и, разумеется, вездесущего доктора Гомеса. «Вы невежа!» «Вы напыщенный болван!» «Вы больной!» «Вы глупец!» Да, я чувствую, что читатель следит за мной, слышу его комментарии и на каждом шагу представляю себе ироничную ухмылку на его лице и самодовольный взгляд, которым мой ближний смотрит на этот мир с самого рождения. И понимаю: многие решат, будто все рассказанное мной и то, о чем еще предстоит поведать, — не более чем выдумки, плод моего воспаленного воображения. Мне очень непросто обращаться к публике, в которой я предчувствую некоторую враждебность. Подобно актеру театра, я слышу перешептывания и натужные покашливания, вижу, как люди украдкой выходят из зала, радуюсь милосердной тишине и с ужасом жду свиста и криков… Впрочем, не буду тратить времени и слов на то, чтобы отстаивать истинность моих суждений. У меня еще будет возможность продемонстрировать ее во всем своем смертельном великолепии.

Заканчивая, задам один вопрос: «Теперь вам понятно, в чем причина того, что мои отношения с окружающими складываются столь непросто?» С первого момента, как я приступил к своей истории, совершенно очевидно, что по неясной еще причине между нами, по крайней мере между мной и частью моих читателей, возникло недоверие, какой-то скрытый разлад, подозрительность, за которыми последовали коварные вопросы и незначительные разногласия, вполне способные превратиться в зерна будущей вражды. Впрочем, оставим эту неприятную тему. Добавлю еще только одну деталь, чтобы закончить главу так же, как и начал. Если в отношении Ибаньеса и барменши я никогда не испытывал подлинной жажды убийства, то с Пепитой все обстояло по-другому. Мысль о том, чтобы убить Пепиту и покончить с собой, если у меня не получится завоевать ее, укоренялась во мне все сильнее и казалась уже не безобидной фантазией, а чем-то предопределенным.

20

Оставим же Ибаньеса и барменшу, надеюсь, навсегда — разве только они понадобятся нам в самом конце, чтобы рассказать, чем завершились наши отношения, — и вернемся к Пепите. Думаю, мне удастся упорядочить воспоминания, которые толпятся у дверей моей памяти, стремясь всем скопом вырваться наружу.

Я позвонил ей, как мы и договаривались, но поначалу она никак не соглашалась на свидание. Отказывалась под какими-то надуманными предлогами, не называя ни одной стоящей причины. Повторю: ни одной стоящей причины. Да и предлогов-то как таковых почти не было. Она выражала все интонацией, незаконченными фразами, нервным молчанием. Под конец разговора, когда я был уже на грани отчаяния, она сказала мне перезвонить через несколько дней. Так я и сделал, и она снова принялась возражать, но голос ее звучал настолько устало и безвольно, что чувствовалось: она почти сдалась. Тогда я пошел ей навстречу и предложил самой определить место, день, час и продолжительность нашего свидания. При этом старался говорить бодрым, жизнерадостным тоном, словно беседа наша была шутейной и посвящена банальнейшим вещам. И вот после долгих метаний и колебаний мы договорились встретиться в пятницу в семь часов вечера в кафе у ее дома.

Хотя я твердо решил не думать о читателе и докторе Гомесе, снова слышу вкрадчивый вопрос кого-то из них: «А может, она просто не хотела вас видеть и потому отказывалась от свидания?» Поскольку такая вероятность была вполне очевидной, я, разумеется, думал об этом. Но сколько ни анализировал происходившее, размышления раз за разом приводили меня к одной и той же дилемме: она отказывается потому, что не заинтересована во мне, или потому, что протокол романтических отношений требует от нее сопротивляться, чтобы проверить искренность намерений претендента? Впрочем, в любом случае моя любовь к Пепите не оставляла выбора: я должен был увидеть ее, так повелевало мне сердце, голос которого невозможно игнорировать. Если бы только я мог выпутаться из любовной паутины, в которой увяз, сделал бы это, не колеблясь. Скажу прямо: будь проклята тысячу раз та любовь, которая не несет мира и отдохновения!

Я задумался, как одеться на свидание: в классическом стиле или повседневном? На дворе стоял март, начало весны. Наконец я решил облачиться во что-нибудь попроще, посовременнее и помолодежнее. Купил в фирменном магазине дорогущую одежду неброских цветов — куртку, штаны, поло и мокасины — и сразу почувствовал себя энергичным, спортивным, современным, деструктурированным и в то же время элегантным, как сказал мне продавец. Ничего общего с моей обычной скромной, сдержанной манерой. Я говорю это для того, чтобы показать, насколько любовная страсть меняет характер человека и обесценивает его существо. Моя новая одежда была подобна маскарадному костюму, я хотел продемонстрировать нечто такое, что не отвечало моей сути, только внешней оболочке. И эта потеря контроля над самим собой, готовность поддаться искушению стать кем-то другим, отдаться комедийной, праздной стороне бытия стала для меня мрачным предзнаменованием поражения. В отражении витрин магазинов я видел, как уверенно иду навстречу катастрофе («Ты летишь прямо в пропасть, Марсьяль», — говорил я себе). В какой-то момент мне захотелось