Музей неудач - Трити Умригар
— Рад, что хоть один из нас поумнел с возрастом, йаар. А то я чем старше становлюсь, тем меньше смыслю в жизни. — Джанго выдержал короткую паузу. — Как тебе Бомбей? Сумасшедший дом, да?
Открылась входная дверь, и в комнату заглянула Шеназ.
— Реми! — воскликнула она. — Привет, дорогой. Слышала про тетю Ширин; мне очень жаль. Как ты, милый? — Она поставила на пол бумажный пакет и раскинула руки. Они долго обнимались и разомкнули объятия, лишь когда Джанго сказал:
— А ну хватит. Разойдитесь, иначе Реми опять возбудится.
— Джахангир, — с упреком сказала Шеназ, — совсем стыд потерял. — Только Шеназ называла Джанго настоящим именем. Она достала из пакета розовую коробку из кондитерской и вручила Реми. — Шоколадный торт из «Ла патиссери». Твой любимый.
— Ох, Шеназ! Так вот где ты пропадала. Ходила в «Тадж»?
— Ну да. Я хотела купить его еще в тот вечер, когда ты приехал, но решила, что ты слишком устанешь и не сможешь насладиться им сполна.
Реми чуть слезу не пустил. Разом навалились переживания последних сорока восьми часов. Первез и Рошан были его родственниками, но не были друзьями. Родная мать была, можно сказать, в полумертвом состоянии. Бомбей без папы казался пустым. Только рядом с Джанго и Шеназ он чувствовал себя как дома.
— Спасибо, — прошептал он. — Не знаю, что сказать.
Шеназ просияла.
— Брось, Реми, это же ерунда.
— Да, прекращай уже, — Джанго взял у него стакан, чтобы снова его наполнить. — Не переживай. Твоей американской женушки тут нет, не нужно быть вежливым. — Джанго заговорил фальцетом: — О, спасибо, милая. О, прости меня, мой дорогой!
— Он сумасшедший, — Реми рассмеялся. — Столько лет прошло, а он не изменился.
Шеназ закатила глаза.
— Что еще новенького? Ты готов ужинать? Я приготовила все твое самое любимое: дхансак и папди с бараниной[33]. А еще жареную бомбейскую утку[34].
Реми застонал и картинно схватился за сердце.
— Шеназ, выходи за меня!
Когда они уселись за богато накрытый стол, Шеназ сказала:
— Кстати, я дала Моназ адрес твоей мамы. Надеюсь, ты не против. Она хочет занести тебе открытку. — Она покачала головой. — Я все еще убить ее готова за то, что она сделала.
— Не надо, — Реми взял Шеназ за руку. — Это же хорошая новость. Что она выйдет за своего парня.
— Парня? Ха! Да они едва знакомы. Но да, наверно, новость хорошая. Иначе мне пришлось бы всю жизнь прожить в страхе, что мой старший братец обо всем прознает.
Реми с любопытством на нее посмотрел.
— То есть ты так ему и не сказала? Что у него будет внук?
— Реми, ты слишком долго прожил за границей. Забыл, какие консервативные у нас порядки во всем, что касается секса. Фируз бы отрекся от Моназ и выгнал ее из дома.
— Но он же все равно это сделает. Ее жених не парс.
— Как знать, может, после рождения ребенка он одумается. — Она покачала головой. — Ладно, хватит об этом. Поговорим о веселом.
Реми заметил, что весь оставшийся вечер Джанго обнимал жену: при всем своем легкомыслии он горячо заботился о любимых. Этим он походил на Сируса.
Выйдя от Джанго, Реми решил прогуляться пешком. Его поразило количество машин даже в такой поздний час. «Вот он, город, который никогда не спит, — подумал он. — Тебе бы здесь побывать, Фрэнк Синатра»[35].
Стоял приятный вечер, прохладный и ветреный, на небе сиял месяц. «Что сейчас делает мама? — подумал он. — Видит ли месяц с больничной койки?» Ему вдруг стало ужасно одиноко; захотелось оказаться на балконе их квартиры и вместе с мамой смотреть на небо. Он и сам удивился этому: раньше у него никогда не возникало такого желания. Но это чувство было новым, потому что и мама стала другой: беззащитной, прикованной к кровати. Такую маму он мог полюбить, как любят всех маленьких безвредных созданий.
Но любит ли он ее? Или просто жалеет и чувствует себя виноватым?
Он увернулся от мопеда и решил, что это неважно. Любовь, жалость, сочувствие, нежность — это лишь слова. А истинное значение имеют действия и факт его физического присутствия. Он здесь, в Бомбее, и готов помогать — вот что важно. Он заглядывал в светящиеся окна зданий: в каждом из этих прямоугольников разыгрывались семейные драмы. Счастливы ли их обитатели? Свободны ли от денежных проблем, как он? Довольны ли своим браком, как он? Многие ли из них женаты на лучшей подруге, как он? Вряд ли.
Разумеется, несчастные люди встречаются повсюду, и, если свести все печали и разочарования в единый список, любой город может стать музеем неудач. Неудача в некотором роде — естественное человеческое состояние. Но Реми казалось, что в Бомбее людям особенно тяжело. Несчастье считается уделом бедноты — слуг и мигрантов, крестьян и старьевщиков, всей этой бескрайней толпы, еле сводящей концы с концами. Но в Бомбее несчастны были даже его родители — наравне с теми, кто не имел за душой совсем ничего. А ведь у родителей было все: красота, деньги, образование.
«Ох, ну что я расклеился, — подумал Реми. — Взять вот Джанго и Шеназ. Они любят друг друга и довольны жизнью».
Он шагал и спорил сам с собой. А Первез и Рошан? Те тоже казались счастливыми и благодаря ему сумели вырваться из бедности. Но сейчас ему не хотелось об этом думать.
Он весь вспотел, пока дошел до дома. Поднялся на лифте и отпер дверь в квартиру. Постоял немного в безмолвной темноте. Отсутствие отца и матери ощущалось так остро, что ему пришлось напомнить себе, что только один из родителей умер, а мать — рядом, и до нее можно доехать на такси, и с утра он непременно это сделает, прикупив в качестве гостинца баночку колы.
Глава десятая
Реми взглянул на утреннее небо, пытаясь свести воедино разрозненные обрывки сна. Через несколько минут сдался, но продолжал следить за движением солнца над горизонтом. Из всех природных явлений рассвет был для него самым предсказуемым и в то же время самым удивительным. Он был чудом, благодаря которому свершались все остальные чудеса — хоть люди и принимали его как должное. Миллионы просто спали, пока на небе разворачивалось величайшее в мире волшебство. Бомбейское солнце сияло, как золотой самородок, а в Огайо часто пряталось за облачной завесой и больше напоминало обручальное кольцо, которое потеряли где-то в доме и никак не могут найти.
Он позвонил Кэти, рассказал новости и принял душ.
