Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков
– Бронислава Генриховна. Можно – просто Слава.
– Всеволод Иванович.
Она смущенно призналась, что давно следит за моими публикациями о послереволюционном Блоке, а на прощанье пожала мне руку так, будто с помощью неведомой тактильной азбуки хотела сообщить время и место нашего скорого нежного свидания. И я не ошибся. Мы стали видеться. Кафе. Вернисажи. Парки. Прогулки по Москве. Речные трамвайчики. Однако Слава умело уклонялась от объятий, виновато шепча: «Нет-нет, я еще не готова!» Или: «Ах, это очень важный шаг! Ты просто не понимаешь, что это значит для женщины!» Конечно, не понимаю, я же мужчина. Прав тысячу раз искрометный Котомкин:
Всё время секса мы хотим –
В жизнь для того и прибыли.
Когда срывается интим,
Я как банкир без прибыли…
Мне уже начали надоедать бесперспективные встречи, Слава чувствовала это и наконец сдалась, пригласив меня в квартирку, которую ей, избавив жену от общежития, снимал в Москве щедрый муж Геннадий, директор гимназии в Тихославле, откуда они оба были родом. И вот она, окончательно раздетая, прервав предварительные лобзания и закрыв ладонью тщательно подбритую тропинку к счастью, отстранилась и, смиряя дыхание, пристально посмотрела мне в глаза:
– Погоди!
– Что?
Слава сбивчиво зашептала, мол, прежде, чем это случится, я должен узнать ее страшную тайну, а там уж мне самому решать, стоит ли продолжать наши едва начавшиеся близкие отношения или сразу прекратить, разойтись навек. Когда такое тебе говорит красивая разгоряченная женщина, оставшись в одних капроновых подследниках, можно вообразить черт знает что, и я невольно отшатнулся, заподозрив самое страшное: «Неужели СПИД? А ведь мы уже целовались, причем страстно!» Моя кожа покрылась пупырышками, такими твердыми, что на них можно было бы натереть морковь. Вернувшись из армии, где одурел от двухлетнего воздержания, я пустился с Котом во все тяжкие, попал в очень неприятную переделку, поэтому ужас перед заболеваниями, передающимися половым путем (ЗППП), засел в моем мозгу навсегда, как ядовитая заноза.
– В чем дело? – превозмогая горловой спазм, спросил я.
– Главное, не вызывай скорую помощь, – потупившись, прошептала она.
– Зачем? – изумился я и догадался: у нее открытая форма. «Кошмар!»
А Слава, как-то по-американски ломая наведенные брови и тонкие пальцы, созналась, что во время оргазма теряет сознание. Нет, это не заболевание, а гиперчувствительность, такая редкая особенность организма, однако несведущему партнеру может показаться, будто она умерла, не выдержав экстаза, но речь идет лишь о глубоком обмороке, он длится не больше пяти минут и совершенно не опасен, хотя на всякий случай у нее в сумочке наготове нашатырь и визитная карточка доктора, посвященного в интимную тайну, врач подскажет, как поступить, если беспамятство затянется.
– Вот и все… Теперь ты можешь уйти… Я не обижусь… – А как же муж? – зачем-то спросил я.
– С ним у меня до кульминации почти никогда не доходит. И за это я его особенно ценю! – грустно улыбнулась она.
В ответ я, как писали в романах двести лет назад, закрыл ей рот поцелуем. И мы «сплели тела, как пара жадных змей». (Снова Брюсов…) Я ожидал от аспирантки бурного финала, чего-то среднего между извержением вулкана и приступом эпилепсии, но ничего такого не случилась, она прерывисто застонала, содрогнулась, словно ей пощекотали пятку, и отключилась. Совсем. Я приник ухом к груди – сердце едва билось. Нашел в сумочке пудреницу, раскрыл и приложил зеркальце к губам: оно запотело. Дышит! На лице Славы застыло выражение сосредоточенной отрешенности, я осторожно сдвинул ее веко, но увидел лишь голубоватый белок. Вскоре она глубоко вздохнула, ее ресницы затрепетали, глаза открылись, и бедняжка прошептала:
– Испугался?
– Вовсе нет.
– Мне так хорошо! Спасибо тебе! Почему ты улыбаешься?
– Рад, что это наконец случилось.
– Правда?
– Конечно! – Но смех меня разобрал по другой причине: я придумал моей трепетной подруге прозвище – Слава Отрубинштейн.
С тех пор мы стали встречаться, но не часто. Во-первых, для нее это была довольно сильная встряска, требовавшая длительной передышки в бережных объятьях мужа. Во-вторых, защитившись, она вернулась к себе в Тихославль, где преподавала в педвузе, а ее супруг и однокурсник Гена Трубин сначала работал директором коммерческой гимназии, потом руководил народным образованием в районе, в городе, в области и дорос до вице-мэра. Он имел, если не считать пары замятых коррупционных недоразумений, безупречную чиновническую репутацию, постоянно мотался в столицу на совещания, стараясь обернуться за день, но приходилось иной раз ночевать в столице, и тогда Трубин купил жилье в Москве на Русаковской улице. Там, недалеко от станции метро «Красносельская» есть занятные дома в итальянском стиле. Я и не знал, что в середине 20-х советская власть выстроила образцовый квартал для рабочего люда, но въехали туда в основном сотрудники НКВД. В нулевые коммуналки расселили, перепланировали помещения и выставили на продажу. Там мы и свили свое изредка посещаемое гнездышко.
Осторожная Слава завела в квартире небольшую оранжерею, чтобы иметь повод изредка наезжать в столицу для ухода за растениями. Орошение производилось автоматически с заданными промежутками по команде компьютера, но, как говорится, свой глазок – с вой смотрок. Накануне свидания она обычно звонила мне, назначая время. Позавчера моя подруга вышла на связь, и мы условились: сегодня в половине четвертого – от «АРТ-канала» мне до Русаковской две остановки на метро, а эфир к трем часам должен закончиться.
Не знаю, как это устроено у женщин, но у нас, мужиков, намеченная интимная встреча – это что-то вроде похода в цирк, обещанного родителями. Сидишь на алгебре, изнывая от мертвых формул, или убираешься в комнате, так как подошла твоя очередь, а в сердце теплым солнечным зайчиком прыгает веселое знание: впереди у меня рыкающие львы, летающие акробаты, гибкие циркачки, закладывающие пятку за ухо, факиры в чалмах, достающие из жилетных карманов живых голубей… Да, ты все это уже не раз видел, но цирк никогда не надоест, в нем есть какая-то первобытная новизна, и, вступая в его таинственные пределы, сразу ощущаешь трепетными ноздрями животный запах загадочного зверинца…
Вторая попытка дозвониться до Славы тоже ничего не дала. Абонент все так же недоступен. Странно, обидно и непонятно. Допустим, Гену срочно вызвали в Москву… Однажды такое уже было, и мы чуть не попались. Трубин заскочил на Русаковскую, чтобы сменить перед внезапным совещанием галстук: пижон вроде меня. Услышав скрежет ключа в замке, я сграбастал в охапку свою одежду, нырнул в оранжерею и залег за кадками, предчувствуя инфаркт. К счастью, Слава уже очнулась, пришла в себя и встретила мужа с приветливым хладнокровием. Он схватил галстук, выпил на ходу
