Делом займись - Ольга Усачева

на столе лежали горками малосольные огурцы, молодая отварная картошка и зелень. Гармонист лихо заводил «Катюшу» и «Олимпийский огонёк».

Петр пришел с Марией. Потому что хотел, и так было правильно. Она сидела рядом с ним за столом, в своем новом, васильковом платье в горошек, которое сшила сама. Оно было простого фасона, но сидело на ней хорошо, подчеркивая плавные линии, и цвет делал ее кожу светлее, а глаза – чуть ярче. Она была тиха, как всегда, но в ее позе не было прежней съежившейся готовности к удару.

Беда пришла, как всегда, с водкой. Николай, брат ее покойного мужа, давно уже ходил мрачнее тучи, посматривая на них со злобой. И вот, разогревшись, он поднялся, пошатываясь, с рюмкой в руке.

– Ну что, земляки! Выпьем за победы наших! – гаркнул он. – И за то, что наши бабы не отстают! Одни за спортсменов болеют, а другие… – он язвительно посмотрел на Марию, – другие за новых мужиков охотятся, пока старые в земле не остыли! Быстро ты, Машка, устроилась. Ваську не успели как следует оплакать, а ты уж в новой избе хозяйничаешь. Нашла себе тихого, да? Бирюка, который за тебя горой встанет?

Смешки вокруг стихли. Мария побледнела, будто ее облили ледяной водой. Она опустила глаза, ее пальцы вцепились в край скатерти.

Петр не шелохнулся. Он медленно поставил свой недопитый стакан морса на стол. В нем все закипело – не слепая ярость, а холодное, сфокусированное бешенство. Всё его существо, привыкшее в лесу оценивать угрозу за долю секунды, уже сделало вывод. Это был не просто пьяный бред – это было покушение на то, что он построил с таким трудом. На их тишину. На их покой. На ее покой. Это был вызов ему, как хозяину, как мужчине. И на такой вызов отвечают не словами.

– Николай, – сказал Петр, и его голос, спокойный, прозвучал громко в замершем зале. – Заткнись. И сядь.

– А ты кто такой, чтобы мне указывать? – Николай сделал шаг вперед, размахивая рюмкой. – Ты что, за эту… за эту тряпичницу заступаешься? Красавицу себе нашел, нечего сказать!

Больше Петр слов не тратил. Он встал. Медленно, как поднимается медведь. Его движения были лишены суеты. Он сделал два шага, отвел руку Николая с рюмкой и со всего размаху врезал ему в скулу.

Тот не ожидал такой резкости и мощи. Грохнулся на пол, опрокинув лавку. В клубе повисла звенящая тишина, нарушаемая только хрипом ползающего под столом Николая.

– Кто еще хочет про мою жену что сказать? – спросил Петр, обводя взглядом собравшихся. Его глаза, серые и холодные, как лед, не сулили ничего хорошего. Мужики, многие из которых знали его силу и нрав, отводя глаза, заерзали на лавках. Никто не хотел связываться.

Петр повернулся к Марии. Она сидела, все такая же бледная, но смотрела на него не со страхом, а с каким-то ошеломленным, сияющим изумлением. Он протянул ей руку.

– Пойдем домой.

Она, не глядя ни на кого, вложила свою холодную, дрожащую ладонь в его огромную, твердую руку. Он повел ее к выходу, не оглядываясь на поднимающегося с пола и бормочущего что-то Николая. Спина Петра была прямая, широкая, заслоняющая жену от всего мира.

Они шли домой в тишине августовской ночи, полной запаха степной полыни и далеких звезд. Петр не отпускал ее руку. Он защитил сегодня свою женщину. Свой выбор. Свой дом. Свое право на тихую, общую жизнь, которая начала вызревать между ними, как зерно в колосе. И в тепле ее ладони в его руке, была вся награда, какая ему была нужна.

Глава 11 (Мария). Мой муж

Вернувшись из клуба, они долго стояли в сенях. Тишина их дома звенела, как натянутая струна. Затем Петр молча скинул куртку, и только теперь, при свете лампочки, Мария разглядела на его костяшках сбитую кожу и темную полоску запекшейся крови. Сердце у нее екнуло от боли, и на смену умиротворения пришла четкая, привычная потребность действовать.

– Сядь, – сказала она, и голос ее звучал непривычно твердо. – Давай я посмотрю.

Петр покорно опустился на табурет у стола. Мария принесла таз с теплой водой, кусок чистого полотна, йод из семейной аптечки. Опустилась перед ним на корточки, взяла его руку. Его ладонь была огромная, тяжелая, шершавая, как древесная кора, загрубевшая от работы. Ее собственная рука на фоне его ладони казалась детской.

Мария осторожно протерла ссадины мокрой тряпицей. Петр не вздрогнул, даже когда она коснулась самых болезненных мест. Сидел неподвижно, тяжело дыша, и смотрел куда-то поверх ее головы, в темноту окна. Она чувствовала напряжение в его мышцах, ту мощь, которая только что обрушилась на Николая, а сейчас была подчинена ее заботливому прикосновению. Это наполняло ее странной, новой силой.

Когда она взяла пузырек с йодом, ее пальцы дрогнули. «Щипать будет», – предупредила она шепотом. Он молча кивнул.

Она нанесла ваткой йод на сбитые костяшки. Он резко, судорожно вдохнул, и его пальцы непроизвольно сжали ее руку. Не больно, а крепко, будто ища опору. Его горячая, грубая кожа обжигала ее запястье. Мария замерла, подняла на него глаза. И он впервые за весь вечер посмотрел на нее прямо. В его серых глазах не было ни боли, ни злости. Была глубокая, усталая серьезность и что-то еще… что-то неуловимое и теплое.

Их взгляды скрепились. Пальцы оставались сплетенными. В воздухе между ними повисло неловкое, густое напряжение. Оно было живым, трепещущим, как птица, которую страшно спугнуть. Мария поняла в этот момент то, что сердце ее знало с самой драки: он защитил ее не из долга хозяина перед жиличкой. Не потому что «так положено». Он встал и пошел в бой, потому что не смог иначе. Потому что она стала для Его Марией. Его женой.

Она первой опустила глаза, осторожно высвободила руку и закончила перевязку, аккуратно обмотав его пальцы чистым бинтом. Все было сделано в молчании, но это молчание было наполнено невысказанными словами, которые витали в воздухе, касаясь щек теплым дыханием.

Петр собирался встать, но она движимая внезапным порывом, которого сама от себя не ожидала, окликнула его:

– Петр…

Он остановился.

– Тебе… тебе не больно?

Он мотнул головой, и в полумраке комнаты не было видно выражения лица, но голос прозвучал мягко:

– Пустяки.

Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах – леса, мужского пота и йода.

– Мария… – произнес он её имя как-то по-новому.– Ты не бойся. Больше никто тебя не тронет.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Петр медленно поднял здоровую руку и коснулся кончиками пальцев ее щеки. Касание было таким легким, таким неуверенным, как будто он боялся сломать хрупкую вещь. И от этого прикосновения по всему телу Марии пробежала волна теплой, сладкой дрожи.

Он держал её лицо в своих шершавых ладонях. Его взгляд спрашивал, а ее молчание отвечало. Он сделал еще один шаг, переступил порог ее комнаты и закрыл за собой дверь.

Той ночью было совсем не так, как с Василием. Не было спешки, не было грубости, от которой хочется сжаться и убежать. Петр был неловок, почти робок, как юноша. Его движения были вопросами, а не приказами. Каждое прикосновение он словно проверял: «Можно? Это не больно?» А она, замирая от изумления, открывала для себя, что прикосновения могут быть не унижением, а лаской. Что поцелуи могут не давить, а исследовать. Что его сильные руки, способные свалить медведя, могут быть невероятно бережными.

Когда он раздевал ее, она не зажмурилась, не отвернулась, не улетела мыслями в узоры на потолке. Она смотрела на него. Видела его сосредоточенное, серьезное лицо, тень длинных ресниц на скулах,