Делом займись - Ольга Усачева

тетрадь с узорами. Страх еще шевелился где-то глубоко, но его уже перекрывало что-то большее – желание сделать. Сделать красиво. Сделать правильно. Чтобы тетя Галя и ее Люба были довольны. Чтобы Петр, когда увидит, мог бы… что? Удивиться? Оценить? Возможно, просто молча кивнуть, как он это делал, когда брал добавку щей. Но для нее и этого кивка будет достаточно.

Она встала, погасила лампу и вышла из мастерской, тихо прикрыв дверь. Комната ждала. И работа ждала. А за окном звенела июньская ночь, полная запахов цветущего сада и тихого, прочного счастья.

Глава 10 (Петр). Защитить своё

Конец июля и август в деревне пахнет свежим сеном и предчувствием осени. Главная работа этого времени – сенокос. У каждой семьи имелся свой надел на дальнем заливном лугу у реки, но были и общие участки, где работали всем миром, по старинке, артелью.

Петр точил литовку старым точилом, и звонкий, поющий звук стали о брусок сливался с его мыслями. Сена теперь нужно больше – две коровы да конь. Надо запасти вдоволь, чтобы до весны хватило. Мысль о двойной ответственности уже не тяготила, а, наоборот, наполняла спокойной уверенностью. Он теперь работал не на себя одного, а на семью.

На общем лугу царила особая, шумная и деловая атмосфера. Мужики шли впереди, взмахивая косами ровными, широкими взмахами. Сочный шелест падающей травы, звон металла – это была древняя музыка труда. В стороне шли женщины и подростки с граблями. Их задача – ворошить вчерашнюю скошенную и уже подсохшую траву, чтобы она равномерно просыхала.

Среди них работала и Мария. Петр, пройдя свой ряд и выпрямившись, чтобы дать отдых спине, прикрыл глаза от солнца и посмотрел на нее. Мария работала в ряду с другими бабами, в старой, выгоревшей на солнце косынке и простой ситцевой блузе, закатанной по локти. Ее движения граблями были не такими размашистыми, как у некоторых, но удивительно ритмичными и экономичными. Ни одного лишнего взмаха. Она не отставала, методично, словно заведенная, переворачивала зеленую массу, уже начинавшую сереть и пахнуть медом.

И тут Петр увидел то, чего раньше не замечал. В движении, в усилии, ее фигура, которую он когда-то мысленно называл «мягкой» и «рыхлой», обрела другую форму. Спина, напряженная под тонкой тканью, была прямой и крепкой. Плечи, работающие в такт, не были дряблыми – в них чувствовалась жилистая, женская сила. Она выглядела не грузной, а сбитой, плотной, как спелое яблоко. Мария была стойкой, выносливой, как сама земля.

Солнце стояло в зените, и на ее лице, на открытом участке шеи, выступили капельки пота. Они искрились, как крошечные алмазы, на ее бледной, веснушчатой коже. И эти капельки делали ее лицо живым и красивым.

Внутри Петра что-то тихо щелкнуло. Восхищение, которое он начал испытывать к ее хозяйственности, теперь перетекло в уважение к ее физической стойкости. Она была его помощницей, равной в этом главном труде, который кормит.

Вечером, возвращаясь домой, Петр нес на плече косу, а Мария шла рядом, пахнущая сеном и теплой кожей. Он молча протянул ей фляжку с водой. Она взяла, отпила и, вытирая губы, сказала:

– Завтра, наверное, стога метать начнем.

– Угу, – кивнул он. – Успеем до сеногноя. Погода стоит.

Больше слов не было. Они и не были нужны. Общая усталость от хорошей работы была еще одной, прочной нитью, связывающей их.

***

В эти дни их тихое супружеское существование обрело свой первый общий ритуал вечером 19 июля. Петр после ужина не ушел, как обычно, на веранду или в свою комнату, а остался сидеть за столом.

– Сегодня Олимпиаду открывают, – сказал он, глядя на Марию – В Москве. Если дела закончила, давай вместе посмотрим.

Он заметил, что Мария замерла, не зная, как решиться. Но потом кивнула, пошла вместе с ним и несмело присела на краешек стула в его комнате.

Петр щелкнул тумблером. Экран «Рубина» с хрустом вспыхнул, залился яркими светом. И они перенеслись за тысячу километров, в столицу Советского Союза, в Москву…

Они смотрели грандиозное празднование открытия Олимпиады 80 на Большой спортивной арене имени Ленина. Звучала торжественная музыка. Тысячи гимнастов в синих костюмах выстраивались в идеальные, живые фигуры. Петр сидел, подперев голову рукой, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это был размах, который заставлял гордиться даже его, привыкшего к тишине леса и малым масштабам.

– Гляди-ка, – пробормотал он, когда по стадиону понесли огромное полотнище с ликом Ленина. – Весь мир нас теперь видит.

Мария не ответила. Она просто смотрела, завороженная. Ее лицо в голубом свете экрана было по-детски удивленным, беззащитным. И в этот момент Петр понял: он был не один перед этим зрелищем, он делил его с ней. Они были теперь частью этого большого, важного события Родины.

Следующие две недели стали для них временем молчаливого единения. Ритуал закрепился. Телевизор теперь включался каждый вечер ровно в девять.

Они не обсуждали спорт. Они его переживали. Когда советский тяжелоатлет Варданян заходил на рекордную попытку, в доме воцарилась такая напряженная тишина, что слышно было, как трещит накал в кинескопе. Штанга оторвалась от помоста, замерла на выпрямленных руках… Петр не выдержал. Он вскочил, сжав кулаки, и рявкнул в экран:

– Давай, армянин! Держи!

И когда судьи зафиксировали успех, он, смущенно откашлявшись, опустился на стул, бросив на Марию быстрый взгляд. Их взгляды встретились. В его – смущение и озорная искра. Она в ответ улыбнулась. Робко, одними уголками губ.

В другой раз, когда показывали художественную гимнастику, Мария, не сдержавшись, тихо ахнула:

– Какая красота-то! Прямо как балерины.

Петр ничего не сказал, только согласно кивнул, не отрывая взгляда от экрана. В ее словах не было пафоса, только чистое восхищение, и он его разделял.

Они болели за наших. За пловцов, борцов, гимнасток. Каждая золотая медаль была их маленькой, общей победой. В эти часы у экрана стиралось всё: дневная усталость, его угрюмость, ее робость. Они были просто советскими людьми, гордящимися своей страной. Телевизор стал окном в другой большой мир, но странным образом он же и сблизил их в их собственном, маленьком мирке.

Их редкие разговоры стали теперь больше, чем хозяйственные обсуждения.

– Завтра, слышал, бокс будут показывать, – мог бросить Петр за ужином, отламывая хлеб.

– А я сегодня в конторе слышала, наши девушки в гимнастике опять золото взяли, – сообщала Мария, и в ее голосе звучала непривычная нотка гордости.

3 августа, вечер закрытия Игр, был особенным. Петр включил телевизор раньше обычного. Настроение было одновременно праздничным и грустным. Они смотрели финальную церемонию, и вот на стадионе появилась огромная фигура олимпийского Мишки. Зазвучала щемящая песня: «До свиданья, наш ласковый Миша…». И тысячи людей на стадионе вскинули головы ввысь, вытирая слезы на глазах…

Петр сидел, не двигаясь, но внутри у него всё сжалось. Это было прощание с чем-то светлым и общим, что две недели объединяло всю страну, а их с Марией – особенно. Он видел краем глаза, как она украдкой смахнула слезу. И его собственная, мужская, непоказная грусть нашла в этой слезе отзвук.

Когда гимн отзвучал и экран потух, в доме повисла особая, торжественная тишина.

– Вот и всё, – глухо сказал Петр, вставая. – Закончилось.

– Да… – тихо отозвалась Мария. – Жалко как-то.

Он постоял, глядя на темный квадрат «Рубина».

– Ничего. Хорошие Игры были. Наши молодцы.

Он сказал это не про спортсменов. Или не только про них. Он сказал это про них двоих. Про эти две недели. Про то, что они – «наши».

***

Праздник в сельском клубе в честь закрытия Олимпиады был шумным, пьяным и душевным. Каждый принес на стол что-то из дома. Кто пироги, кто домашний сыр или колбасу. Да и урожай уже поспел к августу,