Делом займись - Ольга Усачева

мимо, на телеграфные столбы. – Тебе пойдет. Мало ли, пригодится.

Всего несколько слов. Но в них было все: нежность, признание. Он видел в ней Женщину, для которой можно купить красивую, бесполезную вещь просто потому, что она ей пойдет. Потому что он хочет видеть ее в новом платье. Потому что он любит ее.

Они ехали обратно, и Мария, сжимая сверток, молчала, но Петр видел, как глаза её светятся.

Солнце, клонясь к закату, било ей в лицо косым лучом. И этот луч совершил чудо. Бесцветные, «соломенные» волосы вспыхнули чистым, теплым золотом. Они светились изнутри, как спелая пшеница, и вокруг ее головы образовалось сияние, легкий, невесомый нимб. Ее веснушки на переносице казались россыпью крошечного золотого песка. А глаза… те самые «лужицы» непонятного цвета, в которые он когда-то не мог разглядеть дна, сейчас были ясными. Серыми-голубыми, как лесное озеро в ясный безветренный день – глубокими, спокойными, отражающими небо. Озеро, в которое можно смотреть вечно и видеть в нём отражение всего своего мира, и всю его, Петрову, душу.

Любовь. Слово, которое он раньше считал слащавым и ненужным, обрушилось на него, как закон природы. Так же неумолимо и просто, как смена времен года. Он любил тишину Марии, в которой был покой. Ее руки, умевшие и картошку выкопать, и нежный шов сделать. Ее стойкость, с которой она вынесла все и не ожесточилась. Он любил ее запах – теплый, молочный, с оттенком свежего хлеба и ее кожи. Любил, как она поет себе под нос за работой. Любил ее доверчивость, с которой она сейчас прижалась к нему, держа этот дурацкий, прекрасный кусок ткани.

Это чувство переполняло его не бурным восторгом, а мощной, тихой, как течение глубокой реки, энергией счастья. Оно наполняло каждую клетку, делало тверже шаг, яснее взгляд. Он чувствовал себя не просто мужчиной, а человеком. Полным, цельным. И все это – из-за нее. Из-за этой золотоволосой, сероглазой, некрасивой и прекраснейшей на свете женщины, которая сидела рядом и была его женой, его любовью, его настоящим и будущим.

Он взял вожжи в одну руку, а другой обнял ее за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась, положила голову ему на плечо.

– Спасибо, – прошептала она.

Он лишь крепче сжал ее. Слова были не нужны. Все и так было ясно. Так же ясно, как то, что завтра они вместе пойдут кормить скотину, а через месяц будут вместе рубить капусту. Вместе. До конца.

Глава 13 (Мария). Оборванная песня

Однажды, когда Петр уехал в лесничество за какими-то бумагами, а Мария вышла в огород за поздней петрушкой, она заметила у калитки незнакомую девичью фигуру. Девочка лет четырнадцати, худая, как тростинка, в простом платьице, с двумя бесцветными косичками и большими, испуганными глазами. Девочка переминалась с ноги на ногу и, увидев Марию, чуть не подпрыгнула.

– Здравствуйте… – прошептала она. – Вы тетя Мария?

– Я, – ответила Мария, с удивлением разглядывая гостью. – А ты кто?

– Я – Ленка Семенова. С краю деревни. – Девочка сделала шаг вперед и выпалила: – Мне сказали, что вы… что у вас есть машинка швейная и вы вышиваете. Можно посмотреть?

В этой просьбе было столько жадного, неподдельного детского любопытства, что Мария не смогла отказать. Она провела Ленку в дом, в мастерскую. Девочка замерла на пороге, словно в святилище. Ее взгляд скользнул по ткацкому станку, замер на машинке «Зингер», а потом прилип к пяльцам на столе, где натянутое полотно было покрыто начатой вышивкой – красными и черными петухами, символом достатка и оберегом дома.

– Ой… – выдохнула Ленка, и в ее голосе прозвучало такое благоговение, что у Марии перехватило дыхание. – Это вы вышиваете? Красота какая…

Оказалось, Ленка живет с бабушкой, мать давно уехала в город и не возвращается, отец пьет. Дома девочке было одиноко и тоскливо, а руки сами тянулись к красоте: она пыталась шить куклам платья из тряпочек, выцарапывала узоры на бересте. Услышав от кого-то, что «у Петровой жены целая комната под рукоделие», она решилась прийти.

С того дня у Марии появилась ученица. Ленка приходила раз-два в неделю, после школы. Мария учила ее самым азам: как вдеть нитку в иголку, как делать ровный шов «вперед иголку», как переводить простой узор на ткань. Девочка схватывала всё на лету, ее тонкие, не по-детски грубоватые пальцы становились удивительно ловкими, стоило взять иглу. В ее присутствии мастерская наполнялась тихим, сосредоточенным дыханием, и Мария ловила себя на том, что объясняет что-то с непривычной легкостью, чувствуя, как собственное умение обретает ценность, передаваясь другому.

А еще в мастерской, в большом шкафу и на стеллаже копились ее работы. Не только текущие, но и старые, бережно сохраненные, несмотря на старания Василия. Неброские салфетки с мережкой, вышитые сорочки, вязаные кружевные воротнички. И главное – почти законченный свадебный рушник для Любы. Он лежал на отдельной полке, покрытый чистой тканью, как драгоценность. Мария иногда снимала покрывало и с трепетом смотрела на сложный узор: древо жизни с птицами-павами по сторонам, красные нити, символизирующие судьбу, и синие – защиту. Работа близилась к концу, и в голове Марии, подогретая интересом Ленки, зародилась дерзкая мысль: а что, если собрать все лучшее и показать? Может, в сельском клубе к какому-нибудь празднику? Мысль о «выставке», даже самой скромной, казалась невероятной, но от этого еще более сладкой.

***

Идиллию разрушило обычное посещение сельмага. В магазине, у прилавка с печеньем, толпились несколько баб. Они оживленно о чем-то шептались, и Мария, стоя в очереди, невольно услышала обрывки фраз, в которых мелькало знакомое имя.

– …да уж, Петруха-то наш не пропадает! – хихикнула одна, знакомая Марии, тетя Шура. – Зинка опять хвасталась, мол, заходил на прошлой неделе, пока его мымра в своей конторе пропадала…

– Да брось ты, – флегматично отозвалась другая. – Какая Зинка? Петька теперь женатый, слышь, даже драку из-за своей Машки закатил.

– Ага, женатый! – язвительно фыркнула первая. – Так это ж для виду! Мужик здоровый, ему эта серая тряпка разве замена? Он к Зинке ходил, ходит и ходить будет. Это ж не баба, а огонь! Он у нее отводит душу, а дома тихо-благородно кваску попил да спать…

Слова впились в Марию, как раскаленные иглы. Воздух вышибло из легких. Мир вокруг поплыл, цвета поблекли, остался только пронзительный, режущий слух шепот. Она машинально взяла у тети Вали соль и спички, сунула в гомонок мелочь и вышла на улицу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Солнце светило по-прежнему ярко, но для нее наступила ночь.

Он… ходил. На прошлой неделе. Пока она была на работе и думала о нем, о их общем доме, он «отводил душу» у этой Зины. Яркой, огненной, «настоящей». У деревенской шалавы…

Все, что было построено за эти месяцы – доверие, нежность, тихие вечера, общая работа – рухнуло в одно мгновение, рассыпаясь в прах лжи. Мария снова стала той «серой тряпкой», «замухрышкой», временной прислугой, пока настоящий мужчина ищет утешения на стороне.

Слез не было. Была ледяная пустота. Дома она сделала все, что полагалось: поставила в печь чугунок с картошкой, накормила кур, подоила коров. Но делала это механически, как заводная кукла. Петр вернулся, они поужинали в гробовом молчании. Он смотрел на нее вопросительно – ее лицо было каменной маской. Он что-то спросил про работу, она ответила односложно.

Она перестала петь. Петр заметил это на второй день. Раньше, занимаясь делами, она всегда тихонько мурлыкала себе под нос какую-то простенькую мелодию. Это был привычным фоном их дома, как шум ветра в печной трубе или мычание коровы из стайки. И вот этот фон исчез. В доме воцарилась мертвая тишина, которая была до появления Марии. Но теперь она была в тысячу раз тяжелее,