Делом займись - Ольга Усачева

потому что знаменовала конец всего привычного.

Мария двигалась по дому бесшумной тенью, глаза ее потухли, в мастерскую она не заходила. Даже Ленке, прибежавшей с новым узором, вежливо, но твердо сказала, что занята.

Петр наблюдал за этим три дня. Видел, как Мария отворачивается, когда он пытается поймать ее взгляд. Видел, как она вздрагивает от его прикосновений. Он не был дураком. Он знал деревенские нравы, знал, что сплетни, как зараза, разносятся мгновенно. Петр видел это и злился. Злился на сплетниц, на всю эту деревенскую грязь, что лезет в его дом. Но больше всего он злился на себя – за то прошлое, которое, как гнилой пень, давало побеги и отравляло его настоящее.

И он понял все.

На четвертый вечер, после ужина, который Мария едва ковыряла ложкой, Петр не ушел. Он сел напротив, долго и молча смотрел на нее. Потом тяжело вздохнул и сказал, глядя прямо в ее опущенные глаза:

– Мария.

Она вздрогнула, но не подняла взгляд.

– Я знаю, что ты слышала. Про Зину.

Она замерла, будто превратилась в кусок льда.

– Так вот. – Он сделал паузу, подбирая слова. Простые, честные, без оправданий. – С Зиной все кончено. Да, раньше было, до тебя. Больше не будет. Никогда.

Он не просил прощения. Не клялся в вечной любви. Не объяснял, что это было лишь «снятие напряжения». Он просто констатировал факт, как когда-то констатировал: «У меня жить будешь». Факт, не подлежащий обсуждению.

Мария подняла на него глаза. В них была невероятная, глубокая боль и молчаливый вопрос: «Правда?»

Он выдержал этот взгляд, не отводя своих серых, серьезных глаз.

– Правда, – сказал он тихо, но так, что в этом одном слове была тяжесть целой клятвы. – Ты – моя жена. И больше никто.

Он встал, подошел к ней, положил свою большую, тяжелую руку ей на голову, погладил по волосам – неумело, нежно. – Не губи себя, – добавил он хрипло. – И меня не губи.

Этого оказалось достаточно. Не потому что слова были красивы, а потому что они были правдой, которую она почувствовала кожей. В них не было лжи, которую она научилась распознавать за годы жизни с Василием. Была суровая, мужская честность. Он не отрицал прошлого. Он отрезал его. Навсегда.

На следующее утро, когда Петр вышел во двор, из открытого окна кухни донесся тихий, сбивчивый, но уже живой напев. Она снова пела. Еще тихо, еще неуверенно, но пела. Он остановился, прислушался, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

А через час в мастерскую, осторожно постучав, заглянула Ленка. Мария подняла на нее глаза и улыбнулась – впервые за несколько дней.

– Заходи, – сказала она. – Покажу тебе, как птицу-паву вышивать. У нее хвост – самое сложное.

Глава 14 (Петр). Доделать самое важное

Документ о регистрации брака лежал в комоде с самого лета. Формальность, необходимая, чтобы «никто слова сказать не смел». Но к осени, когда в доме уже сложился свой, прочный уклад, Петр стал чувствовать, что этого мало. Как баня без полка или дом без крыльца – вроде стоит, но не закончен. А Петр не любил недоделок. Особенно в главном

И однажды за ужином, глядя, как Мария аккуратно ест свою порцию, он сказал:

– Надо свадьбу сыграть. Настоящую. С родными.

Она удивленно подняла на него глаза.

– Петр, да мы ведь уже… документы…

– Документы – это бумага, – отрезал он. – А свадьба – это людям показать. И нам самим. На Покров сыграем. Позови родителей и кого захочешь.

Мария написала письмо. И вот в середине октября, накануне Покрова, к их дому подкатил автобус. Из него, как высыпались родные Марии: отец, сухой, жилистый, с внимательными глазами; мать, полная, озабоченная, с кулями и узлами; брат Сергей с женой Анной и двумя юркими пацанами, и младшая сестра-десятиклассница Вера, смущенно оглядывающаяся по сторонам.

Петр встречал их на крыльце, чувствуя себя на смотринах. Он молча кивал, помогал вносить вещи, говорил только самое необходимое: «Проходите», «Садитесь», «Чай будете». Первые часы прошли в натянутой, вежливой тишине.

Но деревенский человек оценивает не слова, а дела. Отец Марии, Иван, вышел во двор, осмотрел хозяйство: плотную поленницу, чистую стайку, новую баню, заготовленные на зиму дрова. Вернулся, хмыкнул и сказал Петру за столом.

– Хозяйство в порядке – это главное. Одобряю

Мать, Надежда, заглянула в погреб, полный картошки, банок с соленьями и молока в крынках, и ее лицо расплылось в одобрительной улыбке. Потом она отвела Марию в сени, обняла и прошептала.

– Вижу, дочка, хорошо тебе тут. Спас тебя Господь. Живи, милуйся.

И перекрестила ее. Этот тихий материнский благословенный шепот Мария потом вспоминала как один из самых счастливых моментов своей жизни.

***

Настоящие, крепкие морозы, как по заказу, ударили как на заказ. И Петр, не мешкая, предложил будущему тестю.

– Буду бычка колоть. Мясо к свадьбе и запас на зиму сделаем. Подсобите?

Отец Марии, Иван, только кивнул: дело разумное. Хозяйственный мужик так и должен.

Вывели обеих коров и одного из телков на зады – подальше от дома, за огороды, чтобы крови не чуяли. Петр взял ружьё. Мария, зная, что будет, ушла в дом, но не смогла не вздрогнуть от короткого, сухого хлопка, прокатившегося по морозному воздуху. Это была деревенская правда, жёсткая и неизбежная, как смена сезонов. Суровая необходимость, от которой зависела сытость долгой зимы.

А потом началась работа, где стирались все неловкости. Петр, Иван и брат Марии свежевали тушу, их движения были точными и быстрыми, пар от тёплого мяса поднимался в морозный воздух. Мария с матерью, сестрой и Анной помогали, как положено: носили ведра с горячей водой, обмывали мясо, уносили в сени первые, ещё дымящиеся паром куски и осердие: печень, сердце, лёгкое.

И пока мужчины заканчивали разделку, на кухне уже шипела на плите жарёха. Мать Марии, Надежда, словно на своей кухне, властно распоряжалась у огромной чугунной сковороды, где в растопленном сале шкворчали субпродукты с кольцами лука, лаврушкой и щедрой щепотью чёрного перца. Этот пряный, обжигающе-вкусный запах первый раз за много лет наполнил дом Марии ощущением настоящей, большой семьи, готовящейся к празднику.

После того, как всё мясо было прибрано, мужики отмылись в бане и за знакомство выпили по рюмочке да под жарёху. Общее дело и общее застолье роднит. Мать умильно смотрела, как старшая дочь хлопочет на кухне, как Петр провожает её ласковым взглядом. Отец одобрительно улыбался.

На следующий день за большим столом собрались все. Не для гулянки – для дела. Посредине стояла миска с фаршем – смесь говядины и свинины с луком, такой ароматный, что слюнки текли. Рядом – гора теста. Решено было налепить пельменей на всю зиму, благо мороз крепчал.

Работа закипела сама собой, без команд. Вера резала куски теста и катала из них длинные колбаски, затем ножом делила их на маленькие кусочки. Надежда ловко раскатывала из них сочни тяжелой деревянной скалкой.

Остальные лепили пельмени. Петр, к удивлению Марии, ловко и аккуратно своими большими, грубыми пальцы лепил идеально ровные пельмешки.

Анна поучала сыновей, чтоб тоже не отставали.

– Края-то крепче сжимайте, – показывала она мальчишкам, – чтоб фарш из теста не торчал. И воооот так заворачивайте, чтоб пузатенькие вышли.

За работой говорили мало, но это молчание было тёплым и деловым. Слышалось только постукивание скалки, шёпот теста и редкие замечания: «Фарша подкинь», «Мукой посыпь». Фанерные листы, посыпанные мукой, быстро заполнялись ровными рядами белых, упитанных «ушек». Мария выносила их в сени, где мороз моментально схватывал тесто, превращая труд в долгий запас. Придешь с работы, и можно порцию пельмешков сварить.

В какой-то момент Надежда начала петь. «Ой ты степь широкая». Мария тихонько подхватила, и вот уже все дружно хором затянули песню. Только Петр привычно молчал, сосредоточенно лепил