Делом займись - Ольга Усачева

цикл от переживаний, от новой жизни, от счастья, в которое она до сих пор порой не могла поверить. Но неделя сменилась другой, а привычного женского не наступило.

Потом добавилась странная, непривычная тяжесть внизу живота, будто там что-то теплое и плотное поселилось. И еще – дикая, необъяснимая усталость. Она засыпала, едва присев на лавку после ужина.

Однажды утром, когда она принялась за обычную работу – ставила тесто на хлеб, – от запаха свежих дрожжей ее вдруг вывернуло. Она едва успела добежать до сеней. Стояла, согнувшись, опершись о холодные бревна стены, и слушала, как сердце бешено колотится в ушах. Не страх, а полное, всепоглощающее неверие охватило ее. Не может быть! Врачи тогда, еще при жизни Василия, ничего толком не нашли, но годы шли, а ничего не происходило. Василий, злой и пьяный, кричал: «Пустоцвет! Некудышная! Даже сына мне родить не можешь!». И она поверила. Поверила, что она – бракованная. Что ее женское тело не способно на главное – на рождение ребенка.

А теперь… У неё, бракованной, те самые признаки, о которых шептались замужние подруги. Она побрела в свою комнату, села на кровать и осторожно, будто боясь разбудить, положила ладонь на еще плоский живот. Там ребенок? Сердце ушло в пятки от леденящего ужаса и безумной, несбыточной надежды. Что, если? Нет, не может. Но если… Что скажет Петр? Он взял ее как хозяйку, как помощницу. Ему нужна была жена, а не обуза с ребенком. Он ведь и так столько на себе тянет. Она представила его разочарованное, замкнувшееся лицо, и ей стало физически плохо. Лучше молчать. Пока можно. Может, обойдется, может, ошибка.

Но тело не обманешь. Усталость росла, тошнота стала верной спутницей утра. Она пряталась, когда ее выворачивало, жевала сухую корочку хлеба, чтобы заглушить подступающую дурноту. Но Петр был лесником. Он читал следы, улавливал малейшие изменения в поведении зверя. Как он мог не заметить изменений в ней?

Он заметил. Молча, как всегда. Но стал пристальнее смотреть на нее за столом, когда она отодвигала тарелку с любимой едой, от которой теперь воротило. Как-то раз, когда она, бледная, прислонилась к стене, переводя дух, он подошел и просто положил ей ладонь на лоб. Рука была теплой и шершавой.

– Ты в порядке? – спросил он хрипло.

– Да, просто устала немного, – солгала она, глядя в пол.

Он не стал допытываться. Но на следующее утро, когда она натужно пыталась поднять полное ведро с водой для скотины, он молча перехватил его у нее из рук.

– Иди в дом. Я сам.

И вот настал день, когда скрывать стало невозможно. Она проснулась от очередного приступа тошноты, едва добежала до ведра в сенях и осталась сидеть на корточках, слабая, дрожащая, со слезами беспомощности на глазах. Она не слышала его шагов. Петр стоял в дверях, уже одетый, и смотрел на нее. Смотрел долго. Потом медленно подошел, присел рядом на корточки, нежно прикасаясь к её плечу.

– Мария, – сказал он тихо. – Ты беременна.

Это был не вопрос. Это был приговор. Тихий и неумолимый. Она не смогла ответить. Только кивнула, уткнувшись лицом в колени, ожидая, что сейчас последует тяжелое молчание, холод.

Но он не ушел. Он взял ее за плечи, осторожно, как драгоценность, поднял и прижал к себе. Прижал так крепко, что кости затрещали. Он не говорил ничего. Просто держал. А потом она почувствовала, как его могучие плечи под ее щекой начали мелко-мелко дрожать. Он… смеялся? Нет. Он плакал. Беззвучно, по-мужски, сдавленно. Или это было что-то третье, для чего у нее не было слов.

Он отпустил ее, отстранился, и она увидела его лицо. Оно было мокрым от слез, но преображенным. Озаренным, радостным. В его серых глазах, обычно таких суровых, светилось что-то невероятное – глубокая, молчаливая гордость и чистое, безоговорочное счастье, которое не требует слов.

– Чудо ты моё, – выдохнул он хрипло и снова притянул ее к себе, целуя в макушку, в виски, в мокрые от слез глаза. – Моя хорошая. Ты наше чудо.

Все ее страхи, вся ее вера в собственную неполноценность рассыпались в прах под тяжестью этой его немой, всесокрушающей радости. Он не разочарован. Он – счастлив!

Но радость оказалась трудной. Беременность давалась тяжело. Тошнота не отступала, слабость валила с ног, голова кружилась. Мария с ужасом думала, что вот теперь-то она станет обузой, бесполезным грузом. Но Петр думал иначе.

Он взял на себя всё. Не в переносном, а в буквальном смысле. Он вставал раньше нее, топил печь, готовил завтрак. Он делал женскую работу. Впервые в жизни Мария видела, как этот огромный, молчаливый мужчина, чьи руки привыкли держать топор и ружье, ловко орудует ухватом у печи, помешивая кашу. Как он, нахмурившись от сосредоточенности, варит ей борщ, строго следуя её указаниям: «Сначала косточку, потом лук пассеровать, а свеклу отдельно с уксусом…» Как он, стоя на коленях, с усердием моет полы в доме, ворча себе под нос: «И как вы, бабы, с этим управляетесь…».

Для деревни это было немыслимо. Соседи, завидев Петра с коромыслом у колодца или выбивающего половики, сначала покачивали головами, обменивались многозначительными взглядами. «Бабу совсем избаловал», «Мужик под каблуком».

Но постепенно, глядя на его спокойную, деловую озабоченность, на то, как он оберегает свою жену, в их взглядах исчезла насмешка. Появилось уважение. Пусть и недоуменное. Такого они не видели. Мужик, не стыдящийся заботы о беременной жене, становился в их глазах не подкаблучником, а каким-то особенным, может, даже немного святым чудаком. Сильным настолько, что ему не нужно было доказывать свою мужественность пренебрежением.

Как-то раз тетя Галя, для которой Мария вышивала рушник, принесла Марие банку своего малинового варенья «от изжоги». Поставила на стол, буркнула: «Мужик-то у тебя… редкостный. Береги его». И ушла, не дожидаясь ответа. Мария знала, что соседи судачат о Петре, но от этого, только сильнее была благодарность к мужу. Тяжко, ох, тяжко в тридцать лет быть первородкой…

Но Мария, даже в этом состоянии, находила силы для своего рукоделия. Петр сам приносил ей в комнату пяльцы, нитки, сажал у печи, укрывал одеялом. «Работай, – говорил он. – Только не перетрудись». И она работала. Вышивала маленькие ползунки, крошечную распашонку. В этих мелких, точных стежках была ее молитва, ее заговор на счастье и здоровье. И еще – невероятная благодарность. Ручная работа и его забота были двумя источниками, из которых она черпала силы. Он приносил ей по вечерам чай с медом, садился рядом и молча наблюдал, как ее игла порхает по ткани. В эти минуты в доме стояла такая тихая, насыщенная любовью атмосфера, что, казалось, ею можно дышать.

Однажды ночью, когда ее мутило особенно сильно, он не спал, сидел рядом на краю кровати, держал ее за руку и протирал виски мокрым полотенцем.

– Прости, – прошептала она сквозь спазмы. – Я такая неудобная…

Он нахмурился, как будто она сказала глупость.

– Ты – моя жена, – ответил он просто. – И мать моего ребенка. Ничего не надо просить.

И погладил ее еще не округлившийся живот – осторожно, почти благоговейно. В его прикосновении была вся его гордость, вся его защита и вся его безграничная, немудреная, сильная как лес, любовь. Она закрыла глаза, прижала его руку к себе и впервые за всю свою жизнь почувствовала себя не «некудышней», а самой что ни на есть настоящей женщиной. И в этот момент, как будто почувствовав любовь родителей, маленькая ножка изнутри толкнула ладонь папы…

Глава 16 (Петр). Отец

Февраль выдался студёным, хрустящим. Снег лежал плотным, сахарным слоем, и мороз рисовал на окнах серебристые папоротники. Мария была на сносях, живот уже высоко поднялся, ходила она осторожно, держась за косяки дверей. Петр почти не отходил от нее, особенно вне дома.

Именно он был рядом, когда они в один