Шаровая молния - Виктор Владимирович Ерофеев
Крушение гуманизма №2
У нас в культуре новый рефрен: «Все это мы уже проходили». Такой рефрен вообще-то в культуре не нов. Он знак смены знаков, или знак промежутка. Усталость от пройденной семиотики хороша в преддверии сна о новом откровении.
Но нам суждена бессонница и все прелести, ей сопутствующие. Уходящая культура не сулит сладких снов. Вертясь и чертыхаясь на своем продавленном диване, мы вдруг поймем, что экономический кризис — еще полбеды. По лихорадочной логике бессонницы мир полон соответствий, мы вспомним заблудившегося в истории Блока с его сумбурной статьей и скажем, что крушение гуманизма мы тоже уже проходили. Однако сейчас, когда философы в нашей стране вымерли и остался один профессорский суррогат, выводить Россию из мировоззренческого кризиса некому. Что же произошло?
Гуманизм был самым отравленным оружием преставившейся идеологии. Однако по порядку…
Лучше Владимира Соловьева о гуманизме никто еще не сказал. Если мы все произошли от обезьяны, то давайте любить друг друга. Достоевский все это недоразумение отразил в романах, стремясь скрестить веру в Христа с верой в человека. Веховцы углубили ту же позицию.
Затем наступила советская власть, при которой судьба гуманизма была, что называется, непростой. Проявив скорее не цинизм, а чисто революционное нетерпение, большевики поначалу отменили гуманизм во имя окончательного царства гуманизма. Но мещанские обстоятельства тормозили наступление светлого будущего, и остывающий мозг революции выработал промежуточную идею изборочного, или классового, гуманизма с разделением на «наших» и «ненаших».
Что делает интеллигенция?
Та самая интеллигенция, которая громила гуманизм как самодостаточное человеколюбие и философский нонсенс, прибегает к нему в эпоху новейшего варварства, уже не спрашивая о том, законен ли он с теоретической точки зрения, а уповая на спонтанное чувство справедливости, совесть и милосердие.
Гуманизм стал платформой интеллектуальной оппозиции, от пламенных антисоветчиков до баранопокорных попутчиков, которые, принимая в той или иной степени советскую власть, мечтали об ее обуздании, о том, как бы ее окультурить, и апеллировали к просвещенным партийцам типа Луначарского. Трюк не прошел.
Затем произошла некоторая смена вех: идеология не только мягчает по отношению к «абстрактному» гуманизму, но и объявляет себя его адвокатом, решительно используя свою приверженность к гуманизму в идейной борьбе с капитализмом.
Игра коммунистов в гуманизм была не затейливой, но эффективной. Почему до сих пор поговаривают о том, что идея коммунизма хороша, исполнение — дрянь? Ведь ничего хорошего не было изначально. Коммунизм основывался на невозможном. Он имел дело с абстрактной идеей человека. С тем же успехом он мог бы озаботиться спасением шестикрылых серафимов. Но… При всех грехах, которыми славен коммунизм, у него был безумный план переделать человеческую природу: изменить старого человека, ветхого Адама, который был слишком слаб и противен, погружен в эгоизм и стяжательство — его дружно не любила вся та русская литература, которая изучается в школе. Вот почему, когда начались революционные перемены, часть интеллигенции, включая того же Блока, сильно растерялась. Очень уж хотелось верить в возможность нового человека. Что здесь удивительного? И Хайдеггер, разочаровавшийся во всем пути человечества, начиная чуть ли не с досократиков, при аналогичной ситуации потянулся было к национал-социализму. В досократиках разочаровался, а Гитлера не сразу понял…
Ныне, отменив счастливое будущее и решив вернуться в нормальную цивилизацию, мы должны осознать, что возвращаемся не в потерянный рай, а в меньшее из многих социальных зол, и нам предстоит увидеть все те свиные рыла стяжателей, хапуг, мещан и торгашей, которые так ярко изображала русская литература, в новом качестве предпринимателей, биржевиков и прочих деловых людей. И другой, не потолочной, цивилизации нам не отпущено, вот уж действительно: другого не дано, потому что такова наша подлая человеческая природа.
У нас, правда, есть в запасе русская духовность. Это сильное средство, и оно крепко бьет по врагам: евреям, космополитам, иностранцам, которым кое-кто хочет продать родину. Если отказались от классового гуманизма, нужно вводить национальный вариант… Так что уж лучше новые свиные рыла, которые вне всякого сомнения лучше вохровских рож на колымском лесоповале, и, я думаю, Шаламов согласился бы с такой постановкой вопроса, хотя, наверное, понятно, почему все-таки не хочется, задрав штаны, бежать за капитализмом…
Переход от «шестидесятничества» к новой волне в культуре выразился прежде всего в резком ухудшении мнения о человеке. Крушение гуманизма (как казенного, так и «подлинного») запечатлелось в здоровом скептицизме, в понимании того, что зло в человеке лежит глубже, по словам Достоевского, чем это кажется «лекарям-социалистам» и убежденным демократам, совсем глубоко, на самом дне, откуда ласково взирает на нас входящий в моду маркиз де Сад. От этого осознанного или интуитивного знания завял молодежный общественный темперамент. Между поколениями снова возник непреодолимый разрыв.
Грех жаловаться. Старшие товарищи, либералы, незаслуженно долго относились ко мне прилично, хотя у меня с юных лет был звериный оскал. Наши разногласия я трусливо скрывал из гадкого желания дружить. Меня все-таки раскусили. Старшие товарищи объясняли мне, что (судя по моим незрелым сочинениям) я плохо отношусь к человечеству вообще, к русскому народу в особенности и к каждому индивидууму в частности. Они предупредили меня, что если не исправлюсь, полюбив людей, то буду исключен из молодняка, подающего надежды, да и вообще из порядочной компании.
— Скажи: человек — звучит гордо.
— Не скажу.
— Плюнь и скажи.
Я хмуро молчал.
Мы раздружились.
Старшие товарищи стали властителями дум, героями перестройки. А совсем недавно многие из них стали хозяевами жизни. Я радуюсь за них. Со своей стороны, я продолжаю дело «махровой пакости». Я боюсь, что старшие товарищи под влиянием гуманизма слишком в лоб верят в демократию, и это кончится скверно.
Как же на сегодняшний день у нас в стране реально обстоит дело с любовью к людям и между людьми? Если иметь в виду полное одичание всех слоев населения, вопрос не праздный. Если так будет и впредь, все всех переизнасилуют, обворуют, перебьют или заразят СПИДом. Милиции нельзя стрелять. Интеллигенции нечем думать. У нее все мысли ушли на борьбу с прошлым. Она выдохлась (полистайте, если бессонница, «толстые» журналы).
Пройдет какое-то время, и капитализм в России создаст определенную систему коллективной безопасности, ибо так будет ему выгодно и удобно. Милиция будет эффективнее ловить злодеев, дети будут отправлены изучать основы религии и станут бояться обманывать, потому что их накажет «боженька», роль церкви возрастет, разумный эгоизм и тщеславие предпринимателя заставят его жертвовать на культуру. Культура же, как всегда,
