Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

Саморядов вызвался проводить его до места. И они вместе вышли в коридор.

В коридоре, где глаз охватывал сразу несколько окон, впечатление от темноты, громоздившейся за стеклами, было еще безысходнее, еще ужаснее. И многочисленные мелкие лампочки, нервно мерцавшие на потолке вагона, только усугубляли это ощущение, их свет не способен был разбелить тьму, окружавшую поезд.

В вагоне стало тише. Многие, «хлебнувшие» от отчаяния больше нормы, теперь крепко спали, и лишь только два пассажира, Костян и его сосед по купе, продолжали глушить в себе растерянность и страх водкой. К тому моменту, когда Саморядов вел бухгалтера до его купе, кто-то из этих двух, бывший сильно навеселе, громко хохотал над анекдотом, который сам же и рассказал собеседнику.

Сосед бухгалтера уже спал, выключив свет. Бухгалтер, бережно держа на весу руки, поблагодарил Саморядова за помощь. Затем шагнул в темное нутро купе и тут же прикрыл за собою дверь, словно опасался появления майора Черкизова с его щипцами для колки орехов; и хотя в итоге все закончилось благополучно, но боль от раздробленных суставов и последующие страдания были реальными, и бухгалтеру не хотелось их вновь пережить.

Расставшись с бухгалтером, Саморядов пошел в конец вагона – в туалет.

Когда он ополоснул разгоряченное лицо и принялся вытирать его носовым платком, в зеркале вновь, как и прежде, коротко мелькнуло мужское лицо. Теперь Саморядов точно знал, что это лицо начальника поезда. «Интересно, это он сам или его виртуальный двойник следит за посетителями сортира? – задался вопросом Саморядов. – Он что же, опасается, что кто-то из пассажиров может разбить унитаз или украдет пластиковую бутылку с жидким мылом?»

Из туалета Саморядов прошел в тамбур и вновь проверил дверь. Та по-прежнему была заперта.

Когда он вернулся в свое купе, сестры и Звездинцев пили чай с лимоном. Четвертый стакан с чаем стоял на столе, в ожидании Саморядова.

– Всё в порядке? – поинтересовался артист.

– Майора в коридоре не встретил, – сообщил Саморядов. – Вероятно, отдыхает у себя в купе, набирается сил для новых допросов…

– Друг мой, а что вы хотите? Это профессиональный синдром. Ни дня без строчки! Майор так привык мучить в своей конторе подследственных, что не может прожить без этого и дня. Вон, к примеру, водители-дальнобойщики, те даже во сне крутят баранку. Тоже профессиональный синдром! Знал я одного дальнобойщика – тот вечно шевелил руками, даже когда лез с поцелуями к жене или выгуливал собаку… Да что греха таить! Я и сам грешен! Бывало, приедешь на дачу или в лес и вдруг ни с того ни с сего начинаешь петь в полный голос. И не потому, что желаешь услышать, как звучит голос на природе, а просто по инерции… Однажды в парке Сан-Суси под Берлином я пел около получаса и не мог остановиться.

– Антон Петрович! – воскликнула Матильда. – А мы… мы услышим ваше пение?

Звездинцев вздохнул.

– Увы, обещанная вам поездка в Париж и ложа в Гранд-опера по известным причинам отменяются… А петь в этом вагоне, признаюсь, у меня нет никакого желания… Впрочем, посмотрим…

– Мати, – обратилась Наташа к сестре, – нам пора к себе. Надо дать людям отдохнуть…

– Не беспокойтесь, у нас теперь вечный отдых, – заметил невесело артист.

Уже перед выходом из купе Наташа спросила у Саморядова: нет ли в коридоре Костяна? Саморядов успокоил ее, сказав, что тот вместе с соседом глушит у себя в купе водку… А может, уже и отключился. Самое забавное, заметил Саморядов, этот блатной наверняка пил водку «Лев Толстой», другой здесь нету. Представляете? Костян и великий писатель – дуэт, свидетельствующий о приобщении урки к высокой духовности, хотя и на уровне водки!

Сестры попрощались со Звездинцевым и покинули купе. Саморядов последовал за ними, желая убедиться, что женщинам ничто не угрожает.

В коридоре было пусто и тихо. Сестры открыли дверь в свое купе, включили свет и завизжали от ужаса.

Саморядов посмотрел через их головы и понял, что их так напугало. На полу между диванов лежал мертвецки пьяный Костян. При появлении хозяек купе он громко захрапел, будто нарочно. Казалось, от его мощного храпа шевелится постельное белье на диванах.

– Новогодний подарок! – чуть не плача, воскликнула Наташа. – И что теперь прикажете с ним делать? В этой туше килограммов сто, не меньше…

– Надо позвать проводниц, – предложила Матильда. – Пусть они его будят и выпроваживают…

Саморядов внимательно посмотрел на спящего.

– Будить его бесполезно, – заявил он. – Надо вытянуть его в коридор и оттащить подальше от вашего купе. А уж потом сообщить проводницам. Нас трое, и мы сможем это сделать. Вы вдвоем беретесь за одну ногу, я – за другую…

Так и сделали. Сестры ухватились за левую ногу, Саморядов – за правую, и, напрягаясь от усилий, вытащили Костяна в коридор. Затем протащили тело несколько метров в направлении головы вагона и оставили на полу. По счастью, в коридоре никого не было и все обошлось без скандальных в подобных случаях объяснений.

Саморядов бросил брезгливый взгляд на спящего, тот в этот момент особенно мерзко хрюкнул и перевернулся на бок.

– Никогда не думал, что после своей смерти стану таскать за ноги урок… – сказал Саморядов. – Всё, идите спать, – велел он сестрам. – А я сообщу рыжим бестиям, что в коридоре валяется пьяный…

Проводницы бодрствовали. Они пили чай и смотрели телевизор, где шел очередной сюжет с участием президента Трутина. Трутин резво летел на коньках по хоккейной площадке. В руках он держал клюшку и вел ею шайбу. Защитники команды, против которой играла команда Трутина, вместо того чтобы мешать ему, толкать его, препятствовать продвижению к воротам, расступались перед ним, словно красные девицы. И когда тот забросил шайбу в ворота, стали дружно обнимать его и поздравлять с успехом. Кто-то вручил ему букет цветов.

Увидев Саморядова, заглянувшего в купе, Валентина спросила:

– Что-то случилось?

– В коридоре валяется пьяный, мешает проходу, – сообщил тот.

– Это кто же? – спросила вторая проводница, Ангелина. – Давайте угадаю! Это тот блатной, которого застрелили полицейские?

– Он самый…

Когда Саморядов вернулся к себе в купе, Звездинцев уже спал, накрывшись с головой одеялом.

Саморядов после короткого размышления, оставить ли ночник в изголовье включенным или нет, решил все же выключить его. В полной темноте он разделся и улегся на диван, натянув на себя одеяло. В тишине отчетливо был слышен стук колес.

Заснул он не сразу. Некоторое время думал о событиях прошедшего дня. Потом стал думать о своей бездарной смерти, правда, теперь уже более спокойно. Чего истерить, если ничего нельзя исправить? Будем рассуждать