Райский сад - Елена Фишер
– Луна у нас как море, – говорила моя мать. – Когда вода после прилива схлынет, остаётся только серая трясина.
Я включила свет и пошла прямиком в ванную Луны. На полке стояла её косметичка. Я высыпала её содержимое в раковину. Блистерные упаковки и флаконы с пилюлями покатились по белому фарфору. Я брала каждый медикамент в руки и по очереди возвращала их в косметичку, пока не нашла баночку с таблетками, которые искала целенаправленно. Она была почти полной.
– Она забывает, что больна, как мы летом забываем, какова зима, – сказала как-то моя мать.
Сперва Луна упиралась.
Моя мать долго её убеждала, прежде чем Луна открыла рот. А я тем временем собирала с пола листы.
Остатки дня я лежала на кровати и делала записи в мою тетрадку. Писать было единственным средством, что помогало против моего плохого настроения. Я пыталась позвонить Лее. Хотела рассказать ей о нашем пропавшем отпуске и спросить, не хочет ли она пойти со мной в торговый центр, но к телефону никто не подошёл. И я продолжала писать дальше.
Я писала: Это самые пропащие летние каникулы в моей жизни, и мне сразу становилось легче. Обычно я не делала дневниковые записи, а писала настоящие истории.
Моя тетрадь была уже полна историй, и все они заканчивались хорошо. Некоторые истории такими и оставались, по крайней мере, почти всегда. Если же мне не нравился конец, я его просто переписывала. Я просто продолжала писать дальше, пока всё не становилось хорошо.
9
У моей матери было слишком мягкое сердце. Бездомному, который побирался около нашего дискаунтера, она всегда давала один евро, который торчал в нашей тележке для покупок, хотя тот и не просил.
Она выслушивала все истории Юты, хотя уже заранее знала, что они ничем не отличаются одна от другой.
И она распахнула дверь перед моей бабушкой, хотя некоторые двери всё-таки должны оставаться запертыми. В тот момент, когда бабушка вошла в нашу квартиру, я задержала дыхание и так больше никогда и не выдохнула.
Ранним утром моя мать встретила бабушку на вокзале и привезла её на нашем «ниссане». Бабушка приехала из Будапешта ночным поездом.
Сквозь замочную скважину ванной я наблюдала, как моя мать втащила в прихожую чемодан бабушки.
За ним последовала и его хозяйка.
Её кожа была немного темнее, чем у моей матери, и гораздо темнее, чем у меня. Мы от поколения к поколению становились всё светлее.
Бабушка была маленького роста, гораздо меньше моей матери. И тем больше казался её чемодан. Как шкаф. Какое-то время я даже ждала, что сейчас она скажет: «Вот видишь, я прихватила с собой и кровать!» И потом откроет чемодан, ляжет в него и продемонстрирует, как удобно спать в чемодане.
Бабушка была вспотевшей. Из-под её головного платка выбилась длинная седая прядь. Она всунула её обратно и огляделась. Гардероба у нас в прихожей не было, только три крючка на двери. Все крючки были заняты нашей одеждой.
– Это твой платок, Марика? – этот шейный платок я подарила моей матери на день рождения. Бабушка пропустила его сквозь пальцы и сказала: – Красный цвет пошёл бы тебе больше.
Я нажала кнопку смыва. Потом вышла в прихожую. Бабушка оглядела меня. Не успела я открыть рот, как она сказала по-венгерски:
– А это у нас, должно быть, Эрцсэбет.
Я кивнула.
Моя мать встала у меня за спиной и положила ладони мне на плечи:
– Да, это Билли.
Бабушка посмотрела мне прямо в глаза:
– Привет, Эрцсэбет. Это большая честь – носить такое имя, никогда не забывай об этом.
Руки моей матери тяжело нажали мне на плечи. Наконец и я ответила, тоже по-венгерски:
– Привет, нагимама, как прошла твоя поездка?
Моя бабушка схватилась за сердце:
– Очень тяжело! – И потом сказала, обращаясь к моей матери: – Ты научила её венгерскому!
– Разумеется! – сказала моя мать.
Она не особенно напрягалась, обучая меня венгерскому. Но она учила меня не врать. Теперь мне стало ясно, что отныне у нас будут действовать другие правила.
– Ребёнок без родного языка – что дом без фундамента, – сказала бабушка.
Я подумала, что вообще-то у меня есть родной язык. Немецкий. Но мой отеческий язык был венгерский. Когда я объявила моей матери, что хочу выучить венгерский, мне было уже восемь. Я представляла себе, как бы мной гордился отец, если бы однажды возник у нас на пороге, а я поздоровалась бы с ним по-венгерски.
– Твой отец никогда не возникнет у нас на пороге, – сказала моя мать, но я уже не могла остановиться.
Когда я выучила первые слова, она сказала:
– Что ты собираешься делать с языком, на котором никто не говорит?
Моя мать терпеть не могла, когда люди с первого взгляда определяли, что она не коренная немка.
– Буду разговаривать с другими венграми.
– Все венгры, каких мы знаем, говорят по-немецки.
Мы знали только одного-единственного венгра, это был наш стоматолог, и мне до него не было дела.
– Но если я когда-нибудь поеду в Венгрию, чтобы найти моего отца, я смогу с ним поговорить.
– С чего ты взяла, что он живёт в Венгрии? – сердито спросила моя мать.
– То есть он где-то в другом месте живёт?
Моя мать молчала, как и всякий раз, когда я пыталась что-нибудь выведать о моём отце.
Бабушка не стала дожидаться, когда мы покажем ей нашу квартиру. Она обошла и оглядела все её уголки, как будто приехала специально для того, чтобы купить её. Я уже ждала, что она начнёт с нами торговаться, чтобы сбить цену, потому что её не устроило, как квартира выглядит.
Моя мать прилагала большие усилия к тому, чтобы место, где мы живём, выглядело красиво. Она не хотела, чтобы человек, пришедший к нам в дом, сразу видел, что в конце месяца мы питаемся макаронами с кетчупом.
В каждой комнате прямо в воздухе витал аромат усилий моей матери, как ощущался запах кальяна в подъезде дома. Её рука виднелась на каждом предмете нашей мебели. Ни один из них не был новым, мы всё брали либо с блошиного рынка, либо с обочины улицы. Всюду облупившаяся краска, шрамы или трещины. Ничто ни к чему по-настоящему не подходило. Древесина стояла рядом с пластиком, пластик соседствовал с металлом, а металл со стеклом.
Усилия моей матери отражались в потёртой обивке нашей кушетки,
