Пансионат - Петр Пазиньский
Война началась прежде, чем Хаим дождался очереди на бриху, нелегальную эмиграцию. На британский сертификат рассчитывать было нечего, как и на визу в Америку или на Кюрасао. Осажденный толпой центр сионистской координации в Ровно трещал по швам, все хотели ехать, поскорее вырваться из Европы. Слишком поздно: по мере немецких побед на всех фронтах ворота континента захлопывались перед беженцами, словно тяжелая тюремная решетка, опускающаяся под собственным весом.
Директор Райзман, бундовец, погиб в Варшаве, в гетто, так, во всяком случае, сказали пану Хаиму. Собственно, он, кажется, умер от тифа еще до «Большой операции», в сорок первом, то есть достаточно рано, чтобы не успеть полностью разочароваться в программе своей партии. Из группы пана Хаима из-под Радзимина уцелел он один, совершенно случайно, а может, по капризу Господа Бога, которому, несмотря на это, пан Хаим после войны перестал доверять. Погиб Мотке Фишман, который лучше всех знал иврит и без ошибок в огласовках декламировал на память стихи Бялика, Ройвен Клейнман, по прозвищу Малыш Ройвен, иди просто Малыш, мечтавший поселиться в Иерусалиме, у самой крепости Давида, которую они рассматривали на раскрашенных открытках с английскими штемпелями, Шулек из Пабяниц, сын портного, тоже мелкий и худой, самый юный в их группе, однажды мужики из-под Радзимина хотели его побить, но другой Хаим — Большой — за него вступился. Этот Большой Хаим тоже погиб, вопреки своему имени, и рош плуга Иче Гинзбург, энергичный рыжик со сверкающими глазами, не успевший, правда, стать Ицхаком Бар-Лев, и раввин из Чеханова, который навещал их по вечерам в пятницу и давал уроки Торы или Книги пророков, и говорил, что скоро они станут, как Иисус Навин, последователь Моше Рабейну, и ступят на землю праотцев. Погибли также девушки: Мина Калишер, высокая, с толстыми косами, которая симпатизировала Большому Хаиму, они даже собирались через несколько лет пожениться, хотя рош плуга Гинзбург объяснял им, что в кибуце свадьба не потребуется, это мещанский пережиток галута, и Динча Малер, дочка богатого львовского купца, который предпочел бы уехать всем семейством в Америку вместо того, чтобы приучать Динчу к работе на земле, и Рохл Полянер, подвижная и смешливая, очень деятельная, которая умела играть на гитаре и вела йоман, дневник на иврите, куда красивыми каллиграфическими буквами записывала мечты и планы, не только свои собственные, но и других товарищей по группе, все планы, о которых они столько говорили во время этих ночных дискуссий при свете луны. И наконец, Роза, маленькая Роза, тихая и слишком серьезная для своего возраста, которая, когда глядела на него, всегда прикрывала свои синие глаза, и из-за которой он все чаще не спал по ночам и о которой мечтал, что когда-нибудь, там, в кибуце, они будут лежать, обнявшись, на земле между пальмами, или хотя бы на польском лугу, под Радзимином, и что маленькая Роза позволит ему коснуться губами своих губ, всегда немного влажных и чуть приоткрытых, словно в ожидании чего-то, а может, даже согласится, чтобы он расстегнул пуговицу ее блузки, верхнюю из трех, а может, и среднюю, которая бы, пожалуй, сама сразу уступила под напором ее тяжелой груди, и покажет ему, как сильно она его хочет, и они будут вместе, и он почувствует себя в настоящем раю, и уже не будет иметь значения, поедут ли они куда-то или останутся тут, потому что счастье любит счастливых, как говорил его дедушка Хаим Мендель, а счастливые часов не наблюдают.
Память тех лет, от которой он тщетно пытался избавиться и которая толстой цепью приковала его к этому месту, не оставляла его и не давала сомкнуть глаз — ни днем, ни тем более ночью. Война разделила их с Розой, впрочем, Роза, возможно, вовсе не мечтала прожить жизнь с ним рука об руку, и у нее были какие-то другие девичьи планы, как и положено барышням ее возраста, то и дело меняющим точку зрения и предмет тайных воздыханий. Во всяком случае, они никогда не лежали вместе на траве, даже под Радзимином, потому что он всегда стеснялся об этом попросить, а может, просто не подвернулся случай, впрочем, Иче Гинзбург постоянно заставлял их работать, а Роза, которая всегда первой кидалась выполнять поручения инструктора, только следила за ним, за Хаимом, своими синими глазами, внимательно поглядывая из-за ширмы ресниц и едва заметно краснея. Так или иначе, неизвестно, как бы все сложилось, вероятно, совсем по-другому, чем он тогда планировал, но сразу после войны, вернувшись оттуда, он точно знал, что Розы больше нет и не стоит даже искать ее и разузнавать, просто нет ее на свете и все. Он отлично это знал, а не просто чувствовал, ведь Роза перед самой войной вернулась в свой Хрубещов, а там уцелеть было невозможно. Ему рассказывал один поляк, с которым они некоторое время делили нары и охапку гнилой соломы, прижимаясь ночью друг к другу, потому что холод стоял ужасный, а на них были только полосатые лохмотья. Тот поляк видел, как всех их погнали по песчаной дороге. К ближайшему пастбищу. И в сосновый лес. Женщин, детей и стариков. Под соснами велели выкопать ров, длиной в несколько метров, шириной в один труп. Полтора десятка
