Центр принятия и адаптации - Ольга А. Дмитриева
Когда институту поставили задачу из плана Подготовки, он с огромным энтузиазмом присоединился к работе. Он так и говорил Тео и Маргарите — что чувствует огромный энтузиазм. Ажитацию, связанную с желанием действовать. Формулировка «огромный энтузиазм» раньше показалась бы Федору избыточной. Но именно так он чувствовал себя тогда.
Федор думал, что создание архива должно быть похоже на преподавание: он отберет свидетельства культуры, носителем которой является сам, — так, как он делал, готовясь к новому курсу со студентами.
Но оказалось, что со студентами работать гораздо проще, потому что нет такого груза ответственности. Он понимал, что не является для них единственным источником информации даже в рамках того узкого периода, о котором говорил на занятиях. К тому же он старался давать больше ссылок, чем знаний, направлять, а не вести. Наконец, со студентами общий контекст был намного шире (то есть он был). И Федор всегда мог опустить из программы что-то, с чем все знакомы, или ввести в программу что-то для расширения представлений о периоде, даже если ценность произведения была сомнительной. Потенциальная же аудитория его работы сильно отличалась от студентов: ее еще не было, она только гипотетически могла появиться и найти архив Города много-много лет спустя. Никакого общего контекста.
Актуальная задача осложнялась еще и тем, что работа над архивом как физическим хранилищем велась параллельно. Согласно пессимистичному сценарию, вскоре после Заката на поверхности земли не останется ничего, ни природных, ни искусственных сооружений. Но значит ли это, что есть какая-то вероятность, что какие-то сооружения могут сохраниться под землей? И что в таком случае можно считать поверхностью? То, что находится выше уровня моря сейчас, или какой-то слой, примыкающий снизу к этой физической поверхности? Насколько понимал Федор, достоверных ответов на эти вопросы не было и не могло быть. Однако городские ученые умеренно оптимистично согласились, что есть небольшая вероятность того, что та самая поверхность земли может стать шитом для того, что находится на несколько десятков или даже сотню метров вглубь этой поверхности. Разумеется, не для живого организма, а для объекта.
Под архив было решено переоборудовать одну из шахт, которая не была затоплена после окончания срока службы, потому что была частью музея XIX века. Такие проекты были ранее в других местах. Естественно, у этого решения были ограничения — сохранился только небольшой фрагмент шахты для демонстраций. Соответственно, место для хранения было ограниченным: сотрудники, работавшие над организацией пространства архива, сообщили руководству Университета, что пространство, которое можно будет использовать для сохранения культурного и научного наследия, составляет около 120 кубических метров. Это ровно в шесть раз меньше, чем пространство университетской библиотеки. Хотя второе, конечно, заполнено совсем не так плотно.
Таким образом, на литературный отдел архива было выделено 11 кубических метров. Коллеги из технического департамента предложили скопировать все сохраняемые материалы на несколько типов носителей — чтобы увеличить вероятность не только сохранности, но и расшифровки. Помимо разных цифровых копий, в архив было решено отправить и печатные экземпляры, которые могут сохраниться, если в помещении архива не будет воздуха (вероятность этого как раз предельно высока).
Это, в свою очередь, значило, что каждый сотрудник мог предложить 8–10 объектов. Предложить не значит, что они будут отобраны и переданы в архив.
Чем больше Федор думал над этой задачей, тем сильнее она фрустрировала его. Каждое произведение, каждое исследование, которое он хотел сохранить, казалось важным и безусловно заслуживающим шанса. Но при этом ценность в литературе он видел как в процессе, где все элементы связаны друг с другом. И сохранение одного самого важного произведения, даже если бы ему удалось такое найти, казалось уже не таким важным. Даже при условии, что оно будет расшифровано и прочитано…
Это отдельный вопрос.
Он действительно сидел на одном и том же совещании, на которое собирали всех сотрудников Университета по вторникам. Это было совещание о шифровании. Считалось, что это настолько комплексный вопрос, что отдельных специалистов по этой теме в Городе нет. Значит, думать над шифрованием должны абсолютно все — озвучивать свои идеи, записывать их в обший файл и пробовать воплотить ту часть, которая кажется реальной.
Разумеется, для архива уже разрабатывалось некое подобие Розеттского камня. Но, на скромный взгляд Федора, который, утрачивая ажитацию, становился все более циничным, преимущество древних египтян заключалось в том, что они придумывали свои системы знаков для обозначения реальности, а не шифровали документы специально и не готовились к тому, что кому-то придется их расшифровать. А сейчас означаемое исчезало, и перед коллегами стояла задача создать своего рода учебник для будущих поколений, про которые вообще неизвестно, насколько они будут похожи на современных людей.
Однажды во время обсуждения кто-то заметил, что большинство предложенных шифров основаны на гипотезе, что они будут восприниматься визуально. Однако неизвестно, будет ли такая возможность. Это замечание было здравым, но почему-то возмутило некоторых коллег. Федору даже послышалось, что это назвали попыткой саботажа. Хотя в итоге работы стало не меньше, а больше. Несколько сотрудников получили новые задачи — обеспечить частичное дублирование комментариев к архиву в аудиоформате и с использованием тактильного шрифта.
Работа, поддерживавшая Федора после Известия, с каждым днем казалась все более и более бессмысленной. Может быть, его настроения были только симптомом — архивирование считалось деятельностью, связанной с повышенным риском развития депрессии. Для сотрудников Университета даже создали специальный внешний отдел в Центре принятия и адаптации.
Федор не сразу понял, как самое осмысленное и полезное в текущей ситуации занятие может приводить к депрессии. Но потом почувствовал: работа заставляла его смотреть в будущее, которого не было. И все беспомощные попытки представить его обостряли тоску.
Федор вышел из здания Университета в темноту, жалея, что с ним не было Тео.
Раньше они пытались все делать вместе, но стали часто ссориться и на время работы договорились не мешать друг другу.
Федор вырос один. Он считал себя единственным хозяином своего тела и игнорировал Тео, пока их родители не расстались и они не стали жить на две страны. Поэтому он считал себя старшим и, хотя он ждал от Тео, что тот будет давать ему пространство, сам отстранялся неохотно. Раньше он думал, что так в нем проявлялась жажда власти, и стыдился. Но теперь он все чаще чувствовал себя одиноким.
