Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков
– Только не говорите мне, что свободных дач у вас нет! – Ильза взяла со стола тяжелое пресс-папье в форме Пегаса с двумя крылатыми жеребятами.
– Есть, как не быть. Писатели, увы, смертны. Например, недавно освободился милый домик в Лысогорье. Ушел ветеран… Писатель с большой буквы…
– Так в чем же дело, Степан Степанович?
– А вы знаете, какая у нас очередь? – Верзин показал ей бесконечный список, слегка уступающий по численности личному составу развернутой стрелковой дивизии.
– И сколько же нам придется ждать?
– Лет десять, никак не меньше, – развел руками опытный хозяйственник, обрекший к тому времени на тюремный срок трех своих бухгалтеров.
– Вы хоть знаете, кто мой муж?
– Знаю, поэтому предлагаю вам взаимовыгодный выход.
– Какой же?
– Если ваш супруг невзначай вспомнит, как Бродский похвалил мои стихи, тогда, возможно…
– Ваши? – Ильза внимательно посмотрела в глаза директора, ясные, как стразы.
– Мои… А что вы так удивились?
– Хм… Это дорогого стоит!
– Я понимаю и могу соответствовать.
– Тогда готовьте дачу! Мы скоро заезжаем.
Через неделю в «Российской газете» с захлебывающимся предисловием критика-миротворца Колбасинского вышел очередной Яшин мемуар, где будущий нобелиат, убывая в Штаты, сознается другу, что все свои литературные надежды, покидая неблагодарную родину, он возлагает на самого Ямбова и еще на дико талантливого поэта из далекого Ханты-Мансийска Степана Верзина.
Вскоре у нас появились новые соседи. Первое, что сделала Ильза, – завела на окнах решетки и заказала железную входную дверь. Теперь, уезжая по делам, она запирала мужа, оставив его в трусах и майке, а всю верхнюю одежду с документами запирала в несгораемый шкаф с секретным шифром, чтобы глупые соблазны не отвлекали мужа от мемуаров, которых ждал весь цивилизованный мир. В результате книги о похождениях Ямбова и Бродского в джунглях чудовищной советской действительности выходили регулярно и завидными тиражами, напоминая бесконечную детективную серию, где сыщик смертельно устал от преступников, преступники от сыщика, а читатель от автора. Но привычка – как верная жена, стоящая на несменяемом посту у плиты, и с этим уже ничего не поделать.
Однако узник Яша не смирился с неволей, он стал тайком рыть из погреба подземный ход, вынося землю в пакете и незаметно во время прогулок высыпая на грядки, благо грунт в наших местах легкий – торф. Через год, осенью, окапывая яблони, я с изумлением увидел, как у забора, возле куста красной смородины, зашевелилась почва и на поверхность вылез крот-мутант размером с взрослого, но плохо питающегося мужчину. Я было рванулся за «вертикалкой», подаренной мне к юбилею, но землеройный монстр отряхнулся и превратился в Ямбова…
– Не губите, – прошептал он, прикладывая палец к губам, – моя волчица скоро вернется… – Чего вы хотите?
– Рюмку коньяку и сигарету!
Так лучший друг Бродского стал моим частым гостем. Лаз я замаскировал под компостную яму с пластмассовой крышкой. Если Ильза уезжала по делам, узник пробирался на мой участок, мы садились в гараже, и он мне жаловался на свою жизнь. Несчастный поэт всегда был невесел и удручен, но сегодня по его щекам катились слезы отчаянья.
– Я больше так не могу… – Ямбов, выпив полрюмки, снова закурил дрожащими руками.
Его трясло то ли от отчаянья, то ли от вечерней прохлады, и я укутал его стареньким леопардовым пледом, привезенным из ГДР много-много лет назад, но еще вполне приличным на вид. – Держитесь, Яша!
– Я покончу с собой, повешусь, как Есенин, и оставлю письмо, что это она меня довела, она, она…
– Зачем? Бегите! Подкоп, как Монте-Кристо, вы уже сделали.
– Куда, куда бежать? Я же недееспособный, без паспорта, без денег. Она объявит меня в розыск, а потом засадит в психушку.
– Тогда терпите!
– Нет! Так жить нельзя! Я скоро умру… Ее невозможно удовлетворить!
– Вы о чем?
– И об этом тоже! Она не женщина, а какой-то сексуальный коллайдер! Но даже это я бы вытерпел. Она требует от меня все новых и новых мемуаров, а я выскреб из себя все до дна! Половину вообще придумал. А американские профессора строят на моих враках концепции поздней советской литературы. Я вынужден пользоваться допингом, а это очень вредно. Иосиф этим надорвал сердце и умер так рано. Жить да жить бы… Думаете, легко писать стихи на этом собачьем английском языке?!
– Не преувеличивайте! Допинги теперь обычное дело, скоро их признает даже МОК. Я вот тоже принимаю, когда нужно, «Елды-батыр».
– Вы меня не поняли! Я должен прибегать вот к этому… – Он достал из кармана трубочку валидола, открыл зубами пластмассовую пробку и вытряхнул на грязную ладонь золотой наперсток.
– Откуда он у вас? – похолодел я.
– Длинная история. Скажу только, что Иосиф вернул мне его перед самой смертью.
– Манана вас ненавидит за то, о чем я подумал?
– Увы, да, я вор и подлец. Но я наказан, боже, как я жестоко наказан!
И только тут мне бросилось в глаза, что ноготь на Яшином мизинце длиннее остальных.
– Можно? – Я повертел в пальцах небольшую, но тяжеленькую вещицу.
Да, да, да, это был тот самый знаменитый пушкинский наперсток, который безуспешно разыскивал сначала великий Давид Эсмархов, а потом плутоватый Бесик Арамишвили.
– Как вы думаете, сколько он стоит? – жалобно спросил Ямбов, выпив еще рюмку и заев, чтобы волчица не учуяла, мускатным орехом – э то древнее средство от нюха жен-ищеек страдальцу также поставлял я.
– Он бесценен.
– Мне хватило бы двухсот тысяч.
– Рублей?
– Евро, конечно. С такими деньгами я смогу от нее убежать и спрятаться. Меня обещали переправить сначала на Украину. Потом улечу в Израиль, оттуда выдачи нет. Помогите! Мне не к кому больше обратиться, друзья моей молодости – профессиональные предатели и стукачи. Вы, я знаю, честный человек. Я смотрю ваши передачи. Телевизор не обманешь. Вас ненавидит Манана – это хороший знак. Всеволод Иванович, спаси! Скоро моя вампирша вернется. Возьми наперсток, найди покупателя, я тебе верю!! У тебя связи… – О н вскинулся, как затравленный зверь. – Чу! Едет! Я слышу ее мотор! – Узник рывком допил коньяк, сбросил, жуя хлебец, с плеч леопардовый плед, выбежал вон и скрылся в компостной яме.
«Удивительный день! – подумал я, наблюдая, как Яша закрывает за собой пластмассовую крышку, словно задраивает люк субмарины перед спешным погружением. – Потрясающе! Сколько потерь и обретений за какие-то десять часов!»
Несколько минут я вертел в пальцах, благоговейно разглядывая, великую реликвию пушкинистики, нежданно-негаданно
