Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

звали, ах да, Дэйв и Хизер, в одном доме нам открыла женщина необъятных размеров, и я, смеясь, сказала: «Тrick or treat?» – «You have such a funny accent, – сказала женщина, – where are you from?»[22] – «From Russia, – ответила я и мне сразу стало неудобно, как будто я только что призналась, что я другого сорта. – I’m taking accent reduction classes»[23], – сказала я, будто оправдываясь, и от этого мне стало еще более неприятно – с какой стати я, балерина Мариинского, должна оправдываться перед этой женщиной? «Good, – сказала она, – to be successful in America you must speak proper English»[24]. Мне так обидно было тогда – я хотела жить в Америке, хотела быть как американцы, избавиться от своего дурацкого акцента, а все было не так: и акцент мешал, и преподавала я, оказывается, не так, здесь принято говорить студенткам, какие они особенные, special, даже если они просто жирные коровы. Не знаю… Мне было очень трудно той осенью, гнет, тяжесть, воспоминания о горящих башнях, чья рассыпающаяся пыль заполняла всю Седьмую авеню, а погода стояла теплая и красивая, листья переливались всеми оттенками желтого и красного, такое только в Нью-Йорке можно увидеть. А потом я привыкла, или акцент стал менее тяжелым, или я стала покупать, а не только продавать, – когда ты покупаешь, то люди смиряются со всем, даже с акцентом.

Той осенью мы впервые поехали на Кейп-Код. Яркие краски осени сменились застывшим безмолвием белесых дюн и глубокой синевой океана, мерно дышавшего под неярким осенним солнцем. Волны накатывались на берег, и я думала о том, что они возникли на другом краю земли – где-то у берегов Франции или Португалии, а может ветер их гнал даже от самого Финского залива. Кейп-Код и вправду напоминал Финский залив, те же дюны, только более крутые, чем у нас, ветер, играющий песком и тростинками, и океан другой, конечно – мощный, тяжелый и синий-синий, в отличие от серого Финского залива. Мы долго гуляли по дюнам, на берегу местные умельцы лепили фигуру из песка, островерхие новоанглийские домики прорезали крышами сгустившиеся кучевые облака предвечернего неба, и во всем были разлиты такое спокойствие и гармония, что Нью-Йорк, казалось, находится на другом континенте. Здесь все было умиротворенным, хотелось жить, не зарабатывать, а жить – долго и счастливо, и непременно умереть в один день. «Мне здесь очень нравится, – сказала я Андрею. – Обязательно хочу сюда вернуться. И жить здесь». И опять, как с Ла Скала, пока не получилось – уже тринадцать лет, как я редко выбираюсь из Флориды.

Где теперь Андрей, интересно? Loin de la maison j’ai pensée à toi[25]. Формально мы не разошлись, но мы так давно не виделись, да что там, даже не говорили. Я даже не знаю, есть ли у него кто-то или нет. Если бы мы были вместе, у нас были бы общие воспоминания, а так – они общие до какого-то момента, потом разные. Мне не с кем вспоминать. Почти двенадцать лет вместе и тринадцать порознь… у нас могла бы быть уже серебряная свадьба. Я просыпаюсь по утрам, лежу вот так в темноте и вспоминаю прошлое – это единственное место, где я могу встретить ушедших: маму, папу, Андрея, Севу, Марусю. Там по-прежнему я танцую перед папой на пустом зимнем тротуаре и декламирую его стихи. Там мы счастливы с Андреем, мы танцуем с ним в доме Державина, одни на пустой сцене, и жизнь расстилается перед нами – удивительно радостная и красивая. «И всем казалось, что радость будет…» Настоящее бессмысленно в убыстряющейся мелодии мелькающих дней, будущее иллюзорно, а в прошлом я остаюсь наедине с собой и милыми мне людьми, и порхаю на сцене Мариинского, и вот я почти Жизель.

Жизелью я так и не стала. Были многочисленные Мирты, королевы из «Спящей Красавицы», а неприступная Жизель так и не становилась моей. Но все равно – это было замечательное время. На мои спектакли специально приходили, поклонники дарили мне цветы, мне и платить стали гораздо больше… и больше, чем Андрею, его это сильно беспокоило. Он приходил с работы все более и более раздраженным, и выходные мы тоже редко проводили вместе – днем он уезжал на работу, говорил, что постоянно много работы, Юрий Петрович развел кипучую деятельность, создавал множество запутанных структур с различными партнерами, и Андрей не успевал все отрабатывать, а вечером у меня были спектакли, он встречал меня после них, и мы шли пешком до нашей квартиры на канале Грибоедова. Мы молчали, у меня в голове затухали, таяли последние такты музыки, последние движения танца, и я проживала балет про себя снова и снова, я была еще на сцене, не с Андреем, и его это злило. В эти минуты мы становились чужими. Как-то раз я вышла из служебного входа, кругом стояли поклонники, а Андрея не было. Мне надарили цветов, я пошла дальше и увидела его – он стоял чуть поодаль, у трамвайной остановки. Он посмотрел на меня как на чужую, даже не помог с тяжелыми цветами, просто повернулся и пошел в сторону дома.

– Что случилось? – спросила я. – Что с тобой?

Он ничего не ответил, а только молча шел и играл ключами в кармане – я слышала, как они бряцают.

– Подожди! – наконец крикнула я. – Я не могу так больше! Или ты мне говоришь, что случилось, или я разворачиваюсь и иду в другую сторону.

– Да ничего, – сказал Андрей сквозь зубы. – Ничего. В том-то и дело, что ничего не происходит. Ладно, давай цветы, пойдем, ты же устала.

Я понимала, о чем он. О том, что я жила балетом и уже зарабатывала ощутимо больше него, мы даже начали присматривать квартиру в центре недалеко от Галерной, рядом с мамой, и о том, что его когда-то высокая зарплата перестала расти, многие наши друзья, да и просто окружавшие нас люди внезапно становились богаче и покупали машины и квартиры, а он по-прежнему ездил на подержанном «форде».

– Глупый, – сказала я, – карьера балерины не вечна. У тебя тоже обязательно все будет хорошо, помнишь, ты меня учил: it’s all going to be fine at the end?

– Ладно, – сказал тогда Андрей. – Я обязательно что-нибудь придумаю.

– Только осторожно, – и я поцеловала его. – Давай не как Сева.

Я мало знала о том, что случилось с Севой, мы давно уже не встречались, а Андрей рассказывал очень скупо, по-моему он сам всей истории не знал, скорее со слов Володи. Сева всегда занимался какими-то махинациями, и