Любовь цвета хаки - Григорий Васильевич Солонец

козлом отпущения? В чем я виноват? — спросил редактора Разумков. Тот, опустив глаза якобы в поисках нужной бумаги на столе, бубнил что-то о служебной субординации, этике и интуиции, хотя причем здесь они? Как ему, майору в годах, не стыдно юлить, придумывать оправдания вместо того чтобы честно признать: это мы с ответсеком лоханулись. Русинский в спешке не тот абзац сократил, а я как редактор, подписывавший номер в печать, ему по привычке доверился, не перечитал основной материал в полосе.

— А почему вы сами в нарушение инструкции не сверили правку перед выходом газеты? — с нотками металла в голосе уточнил Буков, посмотрев наконец своему корреспонденту в глаза.

— Потому что вчера я выполнял сразу два ваших задания — с утра отвозил приветственный адрес в политуправление, потом в составе агитгруппы участвовал в едином дне информирования в частях.

Было еще и третье, деликатное, поручение, о нем не стал напоминать — получить у директора центрального гастронома, хорошего знакомого редактора, набор дефицитных продуктов и завезти их родной сестре Букова. Хотя, кто знает, может, та шикарная блондинка, попросившая его повесить шкафчик в ванной комнате, вовсе не родственница, а любовница шефа.

После того неприятного случая черная кошка пробежала между ним и Русинским. Первоначальная восторженность Леши опытными и умными наставниками вмиг улетучилась.

«Есть все-таки справедливость на свете», — не без злорадства подумал Разумков, так и не написавший Наде ни строчки. А как недостойно он себя повел, едва узнав, что в штаб дивизии пришло предписание отправить в Афганистан ответственного секретаря газеты. Побежал по знакомым гражданским и военным докторам за липовыми справками о несуществующих болезнях. А когда это не прокатило и никакие связи не помогли, отправил гневное письмо в ЦК КПСС, что его, убежденного еврейского пацифиста, насильно хотят отправить на войну в Афганистан, которую он считает оккупационной, несправедливой, ненужной. Такие же аргументы привел и в рапорте, наотрез отказавшись от выполнения чуждого по духу интернационального долга.

Когда начальник политотдела узнал об отказнике в своем ведомстве, сразу вызвал Русинского к себе, однако долгая беседа ничего не дала. И даже озвученная перспектива расстаться с партийным билетом не умерила пыл взбунтовавшегося капитана.

Тогда кадровики и вспомнили о лейтенанте. Леша как раз стал отцом. Какое же это непередаваемое счастье ощущать себя в новом статусе, бережно держать в руках завернутый в пеленки комочек! Толком не успев нарадоваться, лейтенант Разумков, отгуляв отпуск и пройдя медкомиссию, убыл в Афганистан. Ни разу не заикнулся о семейных обстоятельствах — рождении дочери, полагая, что личное негоже ставить выше государственного. Так он внепланово, вместо другого человека, на поверку оказавшегося трусом, очутился в зарубежной командировке.

Надя опять спрашивала о меню в столовой, вкусно ли готовят и не прибыл ли из Ташкента коллега-помощник.

С ответа на эти вопросы он и начал письмо. «Кормят хорошо, но, конечно, не настолько вкусно, как это получается у тебя, моей заботливой и ненаглядной хозяюшки. Фруктов-овощей хотелось бы побольше, но их компенсирует рыба с дивным названием «путассу». Пока выпускаем газету вместе с прапорщиком, даже листовку пришлось сварганить по требованию начальства. Вроде справились, хотя с техникой были проблемы. Самое главное — сегодня вечером ходил на концерт Розенбаума, народу в зале было битком. Очень круто выступил, классный мужик! Я с ним отдельно около часа общался, брал интервью. Как напечатаем, вышлю. Привет всем нашим друзьям. Целую, люблю. Ваш муж и папа Алексей».

Первая зарплата — событие приятное и важное! В Союзе негласно полагалось ее обмыть в трудовом коллективе, о чем намекнули Любе на узле связи. Получив на руки сто с лишним чеков Внешпосылторга, она поинтересовалась у подруг, что на них можно купить. Синицыной очень хотелось иметь джинсы «Монтана», о которых мечтала, наверное, каждая советская девушка, элегантную и удобную кофточку, красивую косметичку, которую видела у подружек. Все это продавалось на местном базарчике в полукилометре от военного городка, за пределы которого гражданским лицам выходить не разрешалось. Военные — другое дело, они перемещались свободно, выполняя служебно-боевые задачи. А попутно при первом же удобном случае останавливались у дуканов, чтобы купить что-то себе или семье в подарок.

Командование дивизии, осознав, что запретами ничего не добьешься, смягчилось и попросту закрывало глаза на воскресные самовольные выходы женщин. Правда, ради безопасности настоятельно рекомендовалось посещать базар только в сопровождении вооруженных мужчин. Поэтому Люба и попросила лейтенанта Разумкова сменить профессию журналиста и стать на пару часов ее личным телохранителем. Леша такому предложению был только рад, вспомнив, что собирался сделать кое-какие покупки. Услышав про намечавшийся шопинг, прапорщик Павлюкевич тоже решил почувствовать себя в роли телохранителя. С автоматами за плечами и вместительными сумками они двумя парами (Люба взяла подружку Катю) отправились на базар.

Едва вышли за КПП, как налетела стайка босоногой детворы. «Шурави, бакшиш давай!» — галдели голосистые мальчишки.

Это, наверное, все, что они знали по-русски. Самые смелые пытались дотронуться до одежды. При виде протянутых детских ладошек девушки в растерянности остановились. У Леши в кармане завалялись значок и коробок спичек, которые он с удовольствием отдал девочке и чумазому мальчику. Те, обрадовавшись, заулыбались, будто получили самое ценное и необходимое.

— Прикормил. Сейчас начнется, — буркнул сзади Володя. И как в воду глядел: малышня потянулась к оружию.

— А ну кыш! — решительным жестом отогнал Разумков мальчишек, демонстративно поправив на плече автомат.

Это подействовало.

Первым делом зашли к знакомому дуканщику Нури, высокому поджарому афганцу неопределенного возраста с благородной сединой и профессорской бородкой. Леша у него уже покупал кое-что по мелочам и рассчитывал на скидку.

— Салам алейкум, Нури! Хуб асти, читур асти? — поприветствовал на дари хозяина лавки Разумков, из вежливости поинтересовавшись делами и здоровьем. Он знал еще несколько фраз, которыми всякий раз пользовался, чтобы расположить к себе собеседника.

— Ташакор, все харашо, дарагой, — широко улыбнулся афганец, одетый в шальвары и в пирохан — длинную рубаху. — Что рафик хочет купить? Для ханум тоже харош товар есть. Только вчера палучил из Пакистана и Китая.

Услышав популярное у шурави выражение «хочу джинсы «Монтана»«, тут же из стопки извлек несколько темно-синих брюк.

— Примерить можно здесь, — показал на маленькую ширмочку Нури.

Люба с Катей застыли в нерешительности. Они и без того испытывали неловкость от мужских взглядов, а тут предстояло задрать юбки, чтобы надеть джинсы, за тонкой перегородкой. Поняв их стеснительность, Леша предложил выход из пикантной ситуации:

— Мы с Володей ради вас готовы стать плотными шторами: надежно прикроем широкими спинами, никто вашу красоту не увидит, разве только Аллах!

Прыснув со смеху (оценила, значит, его