Нелепая история - Луис Ландеро

поняла меня по-своему: унесла шкурки и поставила вместо них пол-яйца вкрутую с майонезом, тунцом и кусочком красного перца. Ей не следовало этого делать. Не нужно было даже спрашивать меня про шкурки. Но она то ли от чрезмерной воспитанности, то ли, что более вероятно, из уязвленной гордости повара либо просто из врожденной подлости, живущей в каждом человеке, решила поэкспериментировать, бросив мне вызов. Наверное, в этот самый момент и появились первые капельки, первые слезинки, которые в дальнейшем превратятся в неиссякаемый фонтан нашей глубокой смертельной неприязни. К принесенному я не прикоснулся, в результате чего возник исполненный драматизма и напряжения треугольник между ней, половинкой яйца и мной. Она смотрела на меня и на эту половинку и ждала моих действий, а я крутил свой игрушечный ножичек, не ведая, что предпринять. От одного взгляда на яйцо меня тошнило, но я понимал, что, если не съем его или хотя бы не попробую, это будет расценено как вызов, провокация, объявление войны, а я, о чем уже упоминалось, всегда стараюсь никого не обидеть. Как же поступить? Сказать ей, что у меня аллергия на яйца? А что, если она тогда поставит вместо него маринованные мидии или потрошки из кастрюли на барной стойке, от вида которых меня тошнит еще сильнее, чем от половинки яйца?

Тут, возможно, кто-то спросит: «А почему нельзя было просто поговорить с ней и сказать честно, что происходит? Или придумать элементарную отговорку: мол, только позавтракал, ну, или сижу на диете?..» Не устану повторять, что презираю банальности, а вопрос этот и есть самая что ни есть банальность. Разумеется, я подумал об этом. И конечно, мне хотелось разрешить возникшее недопонимание, потому что я хорошо знаю, как ранят обиды, но и она, и я попали во власть ситуации, и сама судьба определила наши роли в этой драме. Не говоря уже о том, что это противостояние начало приносить нам определенное удовольствие. Повторю: это противостояние начало приносить нам определенное удовольствие. Я расплатился, взял сдачу, вяло махнул рукой и удалился, не глядя на нее. В течение нескольких дней я обдумывал произошедшее и несколько раз был на грани того, чтобы пойти к ней и попробовать устранить это недоразумение, однако что-то подсказывало мне, что слишком поздно, нанесенной обиды не исправить и, подобно влюбленным, мы безвозвратно запутались в судьбоносных сетях вражды. Так я вижу корень нашей неприязни.

Если кто-то подумал, что я больше никогда не ходил в этот бар, он плохо знает человеческую натуру. Разумеется, я пошел туда снова, а она с нетерпением ждала моего возвращения. Скажу больше: переехав окончательно, я стал посещать этот бар два-три раза в неделю. И непременно заказывал выпить, а она обязательно ставила мне закуску, причем нередко это было яйцо с майонезом и шкурки. Я ковырялся в закуске, тыкал в нее зубочисткой и чувствовал, как снова растет невыносимое и сладкое напряжение. Барменше страшно хотелось увидеть, попробую ли я угощение на этот раз, съем ли его или, как и всегда, оставлю нетронутым. Иногда я делал вид, что откусываю кусочек, и тогда она выжидательно замирала, но потом видела, что блюдо осталось нетронутым. Это была своего рода любительская театральная постановка. И параллельно мы перебрасывались ничего не значащими словами о том, что происходит в нашем районе. Затем я расплачивался, она приносила сдачу и забирала закуску. «До скорого, дон Марсьяль», — говорила она мне. Я вежливо отвечал что-нибудь, взмахивал на прощание рукой и удалялся, а за моей спиной опускался занавес и заканчивалось одним нам понятное представление.

Как и в случае Ибаньеса, о котором я расскажу далее, со стороны казалось, будто у нас хорошие, если не доброжелательные отношения, хотя это, разумеется, была только видимость. Внутри билась глубокая горячая ненависть, на которую испокон веков способен лишь род человеческий. В наших душах кричал неупокоенный дух Каина, и только мы знали об этом. Еще один интересный момент. В баре, помимо кухни, где готовили еду, имелась еще небольшая моечная, окна которой выходили на мой подъезд. Оттуда барменша могла следить за мной, видеть, как я ухожу и прихожу, покидаю дом и возвращаюсь обратно. Когда, выбираясь на улицу, я заставал ее на наблюдательном посту, она немедленно оставляла всякую работу и пристально смотрела на меня ненасытными глазами. Проходя мимо, я кивал ей или махал, а она отвечала взмахами зажатого в кулаке венчика или ножа, инстинктивно направляя их на меня, и лицо ее кривилось в гримасе отвращения.

13

Что до Ибаньеса, то это председатель жилищного товарищества дома, где я прожил больше десяти лет, в которые и произошли описываемые события. Как я уже сказал, его звали — да и, скорее всего, зовут — Ибаньес. На момент нашего знакомства он был человеком лет сорока пяти, женатым, с сыном, дочкой и собачкой по кличке Кевин. Не могу не отметить, что мне кажется нелепым давать животным имена. Они нужны разве что рабочей скотине, но никак не домашним и декоративным зверушкам. Или питомцам, как их еще называют. Уверен, что здесь кто-нибудь, например доктор Гомес, обязательно съязвит: «Но у вас у самого жила черепаха, не так ли?» Верно. У меня была (не знаю, что с ней сталось) черепаха, купленная мне родителями в детстве, но имени ей никто не давал, и она прекрасно без него обходилась. «Безымянная рептилия», — подтрунивал над ней Ибаньес. Он оставался председателем пятнадцать лет. И его всегда выбирали единогласно. Я дважды соперничал с ним за этот пост и оба раза потерпел неудачу, причем голосовали против меня тоже единогласно.

Наше противостояние началось практически с самого моего переезда. На первом же собрании жильцов с моим участием мы, даже еще не перемолвившись, лишь обменявшись взглядами, почувствовали взаимную неприязнь. Выделили друг друга из толпы. Эта едва народившаяся, нечеткая ненависть мало-помалу обретала очертания и окончательно оформилась в эмоциональном смысле, когда я затребовал протоколы собраний жильцов, чтобы изучить их и как следует ознакомиться с историей дома. Ибаньес предложил мне документы за последний год, но я запросил все сохранившиеся протоколы, не только за годы его председательствования, но и более ранние, за все девяносто лет существования дома. Управляющий или управляющие зданием были обязаны хранить их бессрочно.

Вы спрашиваете, зачем мне потребовались протоколы всех собраний, вплоть до самых первых? Потому что я, как уже было сказано, человек дотошный, цельный, ответственный и твердых убеждений, в точности исполняющий свои обязательства и требующий того же от окружающих. К тому же,