Нелепая история - Луис Ландеро
Хочу отметить еще один момент, который подкрепит мои слова. В кругу людей серьезных остроумие, каким бы отточенным оно ни было, обречено на провал. Хуже того, оно выдает шутника, срывает с него маску и показывает его таким, каков он есть: существом низшего порядка, отчаянно жаждущим завоевать чужое расположение. Среди подлинных диалектических хищников подобный человек всегда будет не больше чем стервятником. В кругу людей выдающихся остроумная фраза звучит фальшиво и натужно, я бы сказал, патетично. Я убежден, что, когда в компании наступает неловкая тишина, ее всегда нарушает самый глупый из всех или тот, кто страдает комплексом самозванца. Что такое элегантность? Искусство быть на высоте, не прикладывая для этого видимых усилий. Остроумец, если не сказать — самозванец, чувствует себя чужаком и всегда напряжен и настороже, пока остальные просто наслаждаются течением времени и самими собой. Тот, кто без конца пыжится, стремясь понравиться и произвести хорошее впечатление своим красноречием, лишен элегантности и сам демонстрирует низший класс, добиваясь лишь того, чего надо избегать всегда и любой ценой: излишнего внимания и пересудов. Так в чем же секрет умения быть на высоте и в то же время выделяться среди себе подобных? Я бы сказал, в скрытом блеске. В том, чтобы лишь время от времени позволять своему очень скромному сиянию освещать окружающий мир. Повторю: очень скромному сиянию.
Заканчивая эту тему, позволю себе небольшое, но любопытное социологическое отступление. Все мы хорошо знаем, что не следует говорить и есть одновременно. И при этом находятся люди, неспособные сдерживать свои аппетит и красноречие. Они разговаривают полуоткрыв рот, набитый едой, словно он пуст и закрыт, не давая себе толком ни поесть, ни поговорить в попытке удовлетворить обе эти потребности сразу. Ровно то же происходит, когда мы пытаемся быть на высоте обстоятельств, одновременно нарушая самые элементарные правила поведения в обществе. Такое чаще происходит у женщин, нежели у мужчин, и здесь я мог бы многое поведать, но к моему повествованию это отношения не имеет. Поскольку единственное, на что мне важно обратить внимание, так это на непростые взаимосвязи между протоколом и инстинктом, а также на сложные взаимодействия между людьми.
Я сообщаю вам все это с намерением показать, что наша способность быть на высоте зависит от мнения окружающих и, следовательно, от нашей чести. Кроме того, так легче понять суть моих моральных терзаний. Был ли я на высоте во время нашей с Пепитой первой встречи? Со всей очевидностью нет. Можете представить, какое впечатление на меня произвела Пепита, если я разом забыл обо всех своих теориях и попытался представить себя в более выгодном свете, нежели окружающие, иными словами, оказаться выше обстоятельств и, в результате, не смог им соответствовать. Да, в этом-то и заключалась проблема: в своем стремлении быть на высоте я слишком увлекся нетипичными для меня красноречием и остроумием и впал в грех словоблудия. Словоблудия. Есть те, кто считает, что говорить нужно все, даже то, что думаешь, хотя хорошо известно, что никто никогда не говорит того, что думает, а лишь то, что ему удобно сказать. Самое же главное (черные хроники нашего разума) остается за запечатанными устами и уносится в могилу. Однако иногда, стремясь покрасоваться перед окружающими, мы бахвалимся своей честностью, балансируя при этом, как канатоходец на тоненькой проволоке. Опасная игра: стоит оступиться и разоткровенничаться по-настоящему, и вот ты уже летишь в пропасть. Когда вы открываете рот на людях, язык никогда не должен бежать вперед головы.
Давайте-ка вернемся к основному повествованию и закончим уже эту главу. Осознав, насколько дурное впечатление я произвел на Пепиту, я решил встретиться с ней как можно раньше, чтобы, как сказано ранее, объяснить ей, каков же я на самом деле. Обратите внимание, как борются здесь между собой любовь и честь. Если бы устроить между ними дуэль не на жизнь, а на смерть, не знаю, кто вышел бы победителем. Затем мне пришла в голову блестящая идея, позволившая примирить интересы чести и любви: сказать ей, что она настолько смутила меня, что я изменил сам себе и вел себя с несвойственным мне и моему характеру легкомыслием. Посредством этой хитрой диалектики я смогу превратить допущенные мной ошибки в комплимент Пепите, а там, глядишь, можно будет перейти и к ухаживаниям.
12
Оставим на время Пепиту и, раз уж я столько теоретизировал о сложностях сосуществования с окружающими, послушаем пару историй о моих взаимоотношениях с другими людьми, дабы немного разнообразить повествование и позволить вам получше узнать меня. Несмотря на мое великолепное воспитание и стремление никого не обидеть, мои отношения с людьми, теми, кого (преисполнившись благостности) называют ближними, практически всегда складывались непросто. Для меня это скорее чужие. И мир, увы, полон ими. Да что там далеко ходить: вот вы, те, кто читает сейчас мой рассказ, и есть чужие, а значит, источник опасности. Я мог бы пофилософствовать на эту тему, но проще проиллюстрировать ее красноречивым примером.
У меня немного знакомых, потому что я с детства твердо решил особенно не пересекаться с ближними, предпочтя такому общению свободу и чистоту своего одиночества. И все же жизнь заставила меня завязать и поддерживать относительно тесные взаимосвязи с некоторыми из представителей моего вида. Например, с Ибаньесом и барменшей, которые, кстати, весьма близки друг с другом. С последней я познакомился в день, когда переехал в новый район неподалеку от Делисьяса, в дом, которым управлял Ибаньес, где я прожил около десяти лет. Осваиваясь в округе и завязывая знакомства с новыми соседями, я решил заглянуть в бар, типичный испанский кабачок, располагавшийся в нескольких метрах от моего нового дома, и заказал пива. Мне принесли бутылку и на закуску жареные свиные шкурки, к которым я даже не притронулся. Я очень привередлив в еде и чрезвычайно брезглив. То же относится и к женщинам, хотя об этом я, наверное, уже сказал. Это сидит во мне так глубоко, что я ничего не могу поделать.
«Вы не любите шкурки?» — спросила меня барменша. Я развел руками, соглашаясь и извиняясь одновременно. Но она
