Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

Бой и тиф, и трюма ужас,

Ледяной поход.

Засыпали даже в лужах,

Кто где упадет.

– А дальше пока не придумал. Как вам?

Арестанты захлопали.

– Правда тут есть, а поэзии нету, – честно ответил Родион.

– Да я и сам понимаю. Отдам в «Занозу» и в «Школьный рассвет». У меня нарасхват. Не поэтом, так актером заделаюсь.

– Кого же играть мечтаете? Гамлета?

– Ну почему же, у нас в студии все больше русские пьесы ставят. Вот в прошлом месяце и мне роль досталась. Я чайкой кричал, знаете, как пересмешники подражают…

– А кто же Нину Заречную играл?

– Да кадет один. Женщин-актрис нехватка, а женских ролей в пьесах не перечесть.

Тулубьев знал, не одни сослуживцы фотографа, все население лагеря делится на тех, кто ждет нового похода, и тех, кто ждет корабля на Большую землю. Те и другие ждут провала большевиков. Те и другие ждут решения о себе. Ожидание – как оправдание жизни. Чего же ждать ему, если жизнь сама подсказывает? Смирялся с одиночеством после отъезда из Зарайска, готов был быть один после объявления о чужом обручении, настраивал себя на вечное одиночество после исхода с Родины. Но явление Женечки, о которой мечтал лишь в спрятанных снах, стало выше его малодушного ухода в себя. Человек не должен быть один. Фотокарточка в «хрустальном гробу» с розами шиповника есть знак на мирное, не на войну.

На следующее утро через караульных им на «губу» скрытно передали отварные макароны, три банки мясных консервов и записку с непонятной фразой: «В безлунную ночь». Узникам «лежать» предстояло с неделю, но на третьи сутки, к удивлению арестантов, их выпустили. Оказывается, кубическую генуэзскую башню собирался брать штурмом и вызволять своих сводный отряд из радиотелеграфистов и сенегальцев. Наивный добродушный Абу поделился планами захвата с Кострицыным. Командир Инженерной роты обязан доложить о ЧП, он обратился к командованию, его самого сперва заподозрили в заговоре. Но Кострицын разъяснил, что замешан по недоразумению и не имел идеи выкрасть штрафников. Взвесив «тяжесть» проступков, не желая международного скандала в границах русского лагеря, командование решило отменить наказание и унтер-офицера Тулубьева с фотографом Брусникиным направить по месту службы, дав по два наряда вне очереди каждому.

Русское командование на пределе сил поддерживало боеспособность корпуса последовательностью действий: регулярностью несения службы в гарнизоне, неукоснительностью исполнения воинского устава, дисциплины и военного артикула, объявлением ночных внезапных тревог, выведением отдельных подразделений на марши с полной выкладкой. Боеспособность необходима для нового похода, для сохранения Русской Армии на будущее, даже в отсутствие таковых – похода и будущего. Помимо того, заметная глазу маневренность давала смысл всему живому организму галлиполийцев, поднимала дух и укрепляла волю. Но она же остро раздражала союзников. К тому же русским не простили, что оружия корпус не сдал, сохраняя за собой винтовки и пулеметы. Кто-то распустил слух о готовящемся походе Добрармии на Константинополь. Отсюда участились наезды французских проверяющих, отсюда вышло распоряжение урезать паек, отсюда возникли планы по разложению Корпуса и рассеянию русских, взамен сплочения.

Отныне сенегальский караул охранял на мосту регулярно меняющиеся листовки и воззвания к русским записываться в другие армии. Все попытки сорвать листки сенегальцы останавливали винтовкой со штыком. Однажды, правда, кто-то из молодежи изловчился и подменил воззвание на призыв не поддаваться провокациям, написанный детским, размашистым почерком с подписью «верные кутепчата». Караульный полдня охранял «русскую листовку» к потехе проходящих по мосту, никак не мог взять в толк, почему над ним насмехаются, пока не пришла смена и не обнаружила подлога.

Союзники вербовали охотников в бразильские батальоны, потом в турецкие войска к паше Кемалю, потом и вовсе в Совдепию, куда фрахтовали корабли до Гурзуфа и Баку. Вербовку в страны Южной Америки командование корпуса как-то упустило, вероятно, по первости. И некоторые добровольцы отбыли из Галлиполи в Бразилию, о судьбе их в лагере так никто и не узнал. По лагерю распространилась молва, что нескольких записавшихся в армию турецкого паши генерал Кутепов самолично отлупцевал и сорвал погоны. Тому вопиющему факту нашлись очевидцы, но самих очевидцев никто не видел. Записавшиеся на рейд до Гурзуфа через двое суток вернулись ни с чем, они не оказались интересны ни одной стороне. Возвращенцы опасались заходить в лагерь, уезжали они «за чертополох» под свист. Все-таки несколько десятков офицеров и прапорщиков подрядились и убыли в Россию, рассчитывая на амнистию у большевиков. И об их судьбах в лагере тоже так никто и не узнал. Гарнизон с волнением следил за каждой волной вербовки.

Оказалось, что выезд из тесноты полуострова возможен. Оказалось, ты можешь где-то в иных краях приносить пользу. Оказалось, тебе готовы выписать паспортную книжку и предоставить место на корабле. Оказалось, «стоянию» на одном месте пришел конец. И когда в очередной раз французы предложили перспективу славянских стран – Болгарии и Сербии, а затем и католической Венгрии, желающие хлынули потоком, какой не остановить. В первые же месяцы вербовки из Галлиполи на «большую землю» перебрались более трех тысяч изгнанников. Волны слухов доносили вести о скорой кончине всего дела.

Русское «Голое поле» быстро пустело. Если прежде городок на берегу моря представлял собой нечто среднее между бивуаком и кочующим становьем, то в безукоризненной организации снятия лагеря отчетливо виделось, что уходящий с полуострова гарнизон остался частями регулярной армии, а не массой обезумевших беженцев. Уходили стойкие галлиполийцы во все стороны русского рассеяния. Долгие дни и ночи мечтали о «большой земле», каждый день отвоевывая у голого поля между скалами и морем клочок земли. И все же, когда рушится отлаженная жизнь, пускай временная, и ее становится жалко.

Командир корпуса Кутепов провожал каждый корабль, вероятно, намереваясь отплыть последним. Полковые священники, прошедшие все бои вместе с паствой, освящали отход. Уходящие войска дружно и со слезою в голосе пели «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром…» При прощании батальоны в белых гимнастерках шли шеренгами по восемь, вскинув винтовки «на руку». Под звуки маршей полковых оркестров поднимались на трап. Сердца щемило у всех: у отъезжающих и у остающихся. Расставание, разлука – одно из самых непереносимых чувств человеческому сердцу.

Тулубьев собрал офицерский саквояж загодя – единственный свой багаж. Письма, две смены белья, парадная форма, канадская кожаная безрукавка, манерка с французским коньяком – подарок Абу на прощание. Карточка Жени в нагрудном кармане. Нажитое имущество: вырезанные им деревянные ложки, глиняную посуду, стиральную доску, подушку с высушенными травами оставил Боричке Брусникину в наследство. Когда Инженерная рота сложила палатки и снялась с места, то на