Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков
– Марфа Петровна!
– Молчу, молчу!
– Нет, не жениться… Я просто хочу знать наверняка, что здоров.
– Ладно, Ригин, приходи завтра к восьми натощак. Направление на анализ я тебе выпишу. Не опаздывай!
– Провокация нужна?
– Обойдемся. Сдашь и через неделю получишь результат. Только зря ты все это… – А почему так долго?
– Трепонема, понимаешь, очень бледная, трудно в микроскоп разглядеть, – мстительно ухмыльнулся врач. – И кроликов не хватает.
– Каких еще кроликов?
– Иди-иди, парень, не задерживай, так положено. Все будет хорошо, – вытолкала меня из кабинета медсестра.
Чтобы отвлечься от дурных предчувствий, глодавших меня вопреки оптимистическим прогнозам медиков, я сделал то, что давно уже планировал: отправился прямо из диспансера пешком на факультет, чтобы разузнать, как восстановиться в институте. В коридорах ни души. Лето. Сессия. Приемная тоже пустовала, видимо, секретарша отлучилась на обед. В кабинете я, к своему удивлению, застал Богохульского: оказалось, он теперь исполняет обязанности декана.
– О, возвращение блудного сына! – вскричал профессор и даже вышел из-за стола, чтобы обнять меня. – Зачем пришел, Ригин, неужели все-таки надумал диплом получить? – Да, надумал.
– Прекрасно! Видишь, как полезно в армии послужить – выбили дурь-то! Много у тебя хвостов?
– Не помню… А можно без потери года?
– Все от тебя зависит. Пиши заявление! Разберемся.
В этот момент в кабинет заглянула бледная беременная студентка, видимо, пришла оформлять академический отпуск по семейным обстоятельствам.
– Гош, ты скоро? – капризно спросила она и заметила меня. – О й… Георгий Васильевич, мы в консультацию опоздаем…
– Сейчас-сейчас, милая! У нас, Анечка, радость, Сева Ригин вернулся. Будет восстанавливаться. Ах, ты же еще не знаешь. – Он повернул ко мне счастливое лицо. – Вот сочетались законным браком…
Только тут я заметил, что на волосатом безымянном пальце профессора сияет новенькое обручальное кольцо, такое же, как и на руке его юной жены.
– Поздравляю! – я сердечно улыбнулся бывшей Ассоль. – Значит, вы теперь тоже Богохульская?
– Ну вот еще. – Ее личико по-мышиному насупилось. – Я была и останусь Кутеповой!
…Через неделю, замирая сердцем, я примчался в диспансер за результатами и, объяснив хмурой очереди, что мне только спросить, заглянул в кабинет.
– Отрицательная, отрицательная, успокойся же ты, наконец! – замахал руками Абовян. – Иди и впредь не греши!
Я на радостях занял денег у отца и позвал Стригунью в кино на «Любовь и голуби», они шли только в занюханном «Вымпеле». Инна холодно выслушала мое предложение и поначалу отказалась, мол, уже видела этот фильм еще зимой в «Художественном», когда народ ломился на него как ненормальный, но у нее стрижется директор кинотеатра, поэтому они пошли на премьеру чуть ли не всей «Чародейкой» и обхохотались. Потом, все-таки смягчившись, она снизошла: ладно, схожу еще раз только ради тебя, но если будешь ко мне приставать… Я поклялся: ни-ни!
Целоваться мы начали, едва погас свет. На экран я все-таки поглядывал вполглаза: понравился дураковатый Михайлов, особенно как он, отпускник с чемоданом, открыл дверь, чтобы выйти на крыльцо, и вывалился в лазурное море, набитое визгливыми голыми курортниками. Глянулась и заполошная селянка Нина Дорошина, когда она с криком «кошка крашеная!» таскает за прическу городскую фифу – писклявую жеманницу Гурченко, которую я смолоду терпеть не могу. Ничего, кроме удивления, не вызвал Юрский, неумело канавший под престарелого деревенского пьянчугу. Он бы еще Деда Щукаря сыграл…
– Следующая станция – Лысенковская, – прохрипело вагонное радио.
Я напоследок кликнул «Новости последнего часа» и обомлел: с экранчика на меня смотрел грустный Гильдин. Ого, объявлен в международный розыск! В кратком комментарии сообщалось, что прокуратура возбудила уголовное дело по фактам грандиозных махинаций в сети «Продмагия», и прежде всего массовой торговли неучтенными товарами. Но, как водится у нас в Отечестве, подозреваемый накануне задержания успел покинуть пределы Российской Федерации. На личном самолете.
«Доигрался, Семен Захарович! – здорадно подумал я. – Интересно, Инь уже знает? Такая утрата!»
74. Многочисленный второй
Я вышел из электрички на платформу, бросил в урну использованную маску и с наслаждением, полной грудью вдохнул неизъяснимый воздух осеннего вечера. К ночи немного похолодало. На черном небе мерцали звезды, похожие на рассыпанную алмазную крошку, но попадались и каратники. Примятая сбоку Луна желтела над Лысой горой. Я вспомнил, как в детстве меня учили определять фазу. Если месяц развернут влево, вроде первой закорючки прописной буквы «Ж», это означает «Жизнь» и Луна растет. Когда же серп смотрит вправо, как буква «С», – это «Смерть», следовательно, мы имеем фазу убывания. Сегодня вмятина слева. Да здравствует жизнь!
В округе пахло сожженной листвой. Почему-то смолоду осенняя гарь настраивает меня на романтическую грусть. Из черных приусадебных зарослей поднимались ломаные крыши домов. Сквозь ветки, еще сохранившие остатки листвы, пробивался оранжевый свет зашторенных окон. Из-за заборов тявкали собаки, выслуживаясь перед хозяевами: ведь четверолапые подхалимы по запаху и звуку шагов прекрасно знают, кто идет от станции по дороге – чужак или свой, местный, топающий этим маршрутом туда-обратно каждый божий день с перерывом на ковидные карантины.
Пройдя почти всю улицу Розы Люксембург до перекрестка и шуганув кошку, пытавшуюся перебежать мне дорогу, я внезапно, быстро, всем туловищем обернулся, да так стремительно, что хрустнула шея, и, кажется, мне впервые удалось захватить взглядом что-то клубящееся, белесое, непонятное, но в тот же миг неведомое. Оно сплотилось, материализовалось и прикинулось платформой Лысенковская, мигающей трассерами скорого поезда.
Что-то мне это напомнило… Ну, конечно, конечно же! Так женщина, раздеваясь, просит тебя не подсматривать, что всегда меня озадачивало, если учесть предстоящую постельную вседозволенность. Ты, понятное дело, коварно обещаешь, даже зажмуриваешься, но не выдерживаешь, и дама, видя твое вероломство, тут же накидывает на себя халатик или простынь, едва мелькнув долгожданной наготой. «Ах, ты… Сейчас же выключи свет и задерни шторы!» Странные они все-таки: стыдливо отдаться в полной темноте – это как предать родину, прижимая к груди Конституцию РФ.
Ну вот… Опять! Что же за наваждение сегодня! Нет ничего унизительнее, чем сексуально озабоченный полупенс. Мысль о том, чтобы в этой обидной ситуации обратиться за помощью непосредственно к законной жене, сначала показавшаяся мне противоестественной, стала крепнуть, обретая логическую стройность и даже известную закономерность. Наверное, так вчерашние белые офицеры свыкались со своей новой профессией – водитель парижского такси, гарсон в ресторане, портье в отеле… А к кому же еще мне обратиться, имея соответствующий штамп в паспорте? И какое счастье, что с определенного возраста женщина не может отказать тебе во взаимности, сославшись на циклическое недомогание.
Они любят в молодости, сообщив тебе о временной постельной нетрудоспособности, наблюдать за тем, как твое лицо искажается отчаяньем ребенка, которому вместо шоколадной конфетки всучили
