Где начинается Европа - Тавада Ёко
– О, пора тренироваться, – сказала мама, взглянув на часы.
У часов не было стрелок. Мать села на тренажер, который напоминал одновременно ткацкий станок и велосипед, и начала крутить педали. Педали приводили в движение цепь, вращающую зубчатое колесо, которое в свою очередь вращало следующее колесо и так далее, и при этом играла музыка, как в музыкальной шкатулке. Странно, что у звуков не было ни тона, ни продолжительности: они будто возникали откуда-то, как пустынный смерч, окружали меня и затягивали внутрь. Мне стало дурно, и вдруг затошнило, как на веселой карусели. Я попробовала вызвать рвоту, но изо рта вырывался только смех. Так весело, что невозможно остановиться. С каждым поворотом я становилась моложе на год. Я не понимала, где нахожусь, что передо мной, а что позади. Ноги подломились, и я больше не могла стоять. Губы и анус раскалились. Я услышала громкий детский плач. Плач умирающего младенца, которого поглощала материнская вагина. Мой плач. Меня засасывало в темный глаз вихря, я исчезала. Собрав последние силы, я принялась ругать мать. Урокомоти нанка синдэ симаэ![11]
И тут я превратилась в чешуйчатку и провалилась в самый темный центр вихря, в свою вагину.
9
На самом деле я не переводчица. Иногда я притворялась ею, но в действительности я обычная машинистка. Теперь, потеряв язык, я больше не могу притворяться даже переводчицей. Единственная моя работа – печатать непонятные слова на бумаге. После шести часов за машинкой на спине будто вырастает черепаший панцирь. К вечеру я не могу повернуть голову, а к ночи пальцы застывают. Но всё же я продолжаю печатать на своей дешевой ручной машинке. С каждым нажатием клавиши рычажки взмывают, как руки утопающего. К полуночи я уже ничего не вижу. Но упорно продолжаю печатать. В последнее время машинисток, которые могут превращать голоса мертвых в слова, резко стало меньше, поэтому от работы у меня нет отбоя. Конечно, времени на сон тоже не остается. Иногда я роняю голову на машинку и сплю. А просыпаясь, продолжаю печатать.
Теперь можно сказать, что я одолжила свой язык и свою жизнь этой женщине. Каждый вечер я прислушиваюсь к ее голосу и записываю ее слова. Поэтому я больше не понимаю, что говорит Ксандер. Я даже не помню, понимала ли я его раньше или нет.
Ксандер на самом деле не преподаватель немецкого, а плотник. Он делает для меня разные вещицы из дерева. Кресло и стол, от которых я не могу отойти, тоже сделал Ксандер. Он прибил мои пятки к основанию кресла толстыми гвоздями, чтобы я не свалилась, когда засыпаю.
Но силы мои уже были на исходе. Глаза запали от нехватки сна, в мозгу отдавалось биение сердца. Когда меня тошнило, из пустого желудка исторгалась зеленоватая слизь. Ксандер сжалился и сделал мне кровать.
Кровать представляла собой деревянную коробку в человеческий рост, еще у нее была крышка. Когда крышку закрывали, я ничего не видела и не слышала. Ксандер забивал ее гвоздями, чтобы никто не беспокоил меня, пока я сплю.
Мой ящик напоминал четырехлапую чешуйчатую птицу, которую звали Домовина. Сначала она со мной внутри передвигалась нелепо, спотыкалась и запиналась, затем набирала скорость, тело ее твердело и нагревалось, пока она не поднимала голову и не отрывалась с земли, взмывая в небо.
Мы летели к Стране Мертвых, любуясь Землей с высоты.
Земля на восемьдесят процентов покрыта водой, и, пожалуй, ничего удивительного, что ее поверхность каждый день разная. Внутри ее точат грунтовые воды, океанские волны вгрызаются в песок, на поверхности люди уничтожают скалы, разрывают поля в долинах и засыпают моря, меняя ландшафт.
Я раскрыла карту мира. Вода на ней неподвижна, и кажется, что города остаются на своем месте. А что это за красные линии между городами – рейсы самолетов или рыболовные сети? Лицо Земли опутано ими, и множество человеческих рук ежедневно трудится над ним, устраняя разницу между ней и картой.
Неугомонные тучи разбежались, как стадо испуганных овец. Вдали летели истребители. Из их анусов вырывались бомбы.
Вскоре тучи совсем исчезли, и под нами появился мир. Море огня.
– Вам чай или кофе?
Рядом пролетела призрачная стюардесса с двумя чайниками в руках. Для меня, лишенной языка, нет разницы между кофе и чаем. За спиной у стюардессы младенец. Он голоден, хочет грудного молока. Я тоже хочу грудного молока, а не чая и не кофе.
– От теплого молока меня тошнит, – звучит голос Ксандера.
В этот момент из чайника стюардессы начинает литься белое, как бумага, молоко. Оно заливает Землю и тушит огненное море войны на ней. Молоко, смешанное с пеплом, впитывается в землю и пропадает. Когда наступает конец войны, молока больше нет.
– У меня никогда не было молока в груди, – говорит женщина.
Она родилась в год окончания Второй мировой.
Вскоре руины исчезают, на их месте возникают морщинистые пустыни.
– Вам вегетарианское меню или мясное?
Это спрашивает, приближаясь, другая призрачная стюардесса. Какая разница, чьи останки есть, растений или животных. После войны вся еда на вкус как пепел.
В пустыне вырастает фабрика. Внутри женщина в рабочей одежде занимается сексом с красивым мужчиной. За ним ждет своей очереди другой, еще более красивый мужчина. А дальше целая вереница мужчин, каждый красивее предыдущего, но в пять часов раздается гудок, женщина снимает рабочую одежду и спешит домой.
Солнце переходит на другую сторону Земли. Моя чешуйчатая птица набирает скорость во тьме. Внизу я вижу огонек свечи. В городе ночью, когда все спят, только женщина не спит. Каждый ее волос превратился в кисть, и она пишет ею письма. На конвертах нет адреса.
Я пытаюсь прочесть ее письма в бинокль. Но каждый раз, когда женщина заканчивает писать, полицейский в пижаме забирает у нее письмо. Это не цензура. В этой стране нет цензуры. Просто тут нет туалетной бумаги, и вместо нее все используют письма. Потом их читать невозможно. Каждый раз, выходя из туалета, полицейский зевает и стреляет в женщину так же легко, как щелкают затвором камеры. И каждый раз в голове женщины появляется пулевое отверстие, но она не падает. Она механическая кукла, марионетка.
– Это ты? – шепчет мне в ухо голос Ксандера.
Вместо меня ему отвечает женщина:
– Да, это ты.
Она громко смеется. Ксандер, кажется, не слышит. Его голос становится строже.
– Ты перестала говорить слова, которым я тебя учил.
Женщина смеется, пока не начинает кашлять.
– Тебе доводилось целовать
