За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин
Присев на кровать, пела печальные песни, а глаза ее по-прежнему были слепыми: она не видела меня, а когда я что-то робко говорил, не слышала… Песни прерывались плачем. А потом она снова выпила целый стакан и, неловко завалившись на бок, захрапела. Подложив ей под голову подушку, лег я возле, боясь отойти, крепко зажмурившись. Страшила внезапно наступившая тяжелая тишина: давила она, как живая, и представлялось, что открой глаза — увидишь ее жуткое мохнатое лицо, какую-то студенистую, наплывающую массу, в которой утонешь, захлебнешься… Не забыть той ночи!
А председатель, дядя Самат, будто б ждал этого — чтоб жинги в горе была: уже на другой вечер постучался в дверь.
Жинги, не открывая, устало крикнула ему:
— Проваливай. Еще ты будешь рвать мне сердце! За день надоедаешь хуже собаки, и к ночи покоя от тебя нет…
Но дядя Самат был не из обидчивых — из упрямых. Приходил еще и еще. Я даже сосчитал; семь раз он отправлялся от нашей двери восвояси, несолоно хлебавши, как говорится. На восьмой же вечер жинги отодвинула засов…
В тот день, перебарывая дремоту, я не спал. Опасался, что председатель опять будет приставать к жинги. Но ничего плохого он не позволил себе: говорил о делах, хвастался своими новыми знакомствами в районном центре, не спеша пил водку… Пробыв часа полтора — ушел.
После этого председатель стал бывать у нас почти каждый вечер. По его словам выходило, что жена Бибижамал терпеть не может, когда он пьет, да еще на глазах; у других же появляться с поллитровкой неудобно: пойдут нехорошие разговоры, скажут, что колхозное пропивает… А жинги — свой человек…
— К кому ж мне, Насиха, как не к тебе? Ты, рассудить, мой прямой заместитель по важной хозяйственной части!
Говорил так, а сам все украдкой оглядывал жинги, любуясь ее молодой красотой.
Жинги хмуровато слушала, что рассказывал он ей; изредка, с неохотой роняла слово-другое…
Зато опять в доме у нас запахло мясом!
Теперь к приходу председателя жинги обязательно варит мясной суп или лапшу, и мне, конечно, тоже перепадает…
Мясо и керосин для лампы жинги берет в колхозном амбаре. Из разговоров председателя и жинги я знаю, что в амбаре всегда есть мясо. «На всякий случай», как объяснял дядя Самат. Чтобы угостить какого-нибудь важного человека, приезжающего в колхоз с проверкой; чтоб отвезти два-три килограмма в райцентр — тоже важному человеку… «А без этого никак нельзя», — подняв палец, поучающе говорил жинги председатель.
И как-то потихоньку, незаметно я привык к постоянным приходам дяди Самата: жинги он не трогает, мясо варится… Наемся — и на печь! А они разговаривают… Под их голоса я засыпал.
Но однажды произошло событие, сильно поразившее меня, неприятное для жинги.
Была, наверно, полночь, когда наша дверь заходила ходуном под увесистыми ударами снаружи. Кто-то колотил в нее почем зря… Я разлепил глаза, и поскольку во сне виделась мне война, мы с друзьями убегали, прятались от немцев, — сердце мое забилось в страхе: «Конец, фашисты уже тут… И мамы не дождался!»
— Жинги-и! — завопил я и заплакал.
— А ну лежи тихо. Не суют же тебе нож в горло!.. — сердито ответил мне из темноты мужской голос.
Я понял: дядя Самат! И сразу успокоился. Что из того, что он с попорченной рукой да тощий — все ж председатель и какой-никакой мужчина, защитит…
А в дверь продолжали долбить с прежней яростью.
— Иди уж, Насиха, узнай, что за сумасшедший, — тревожно проговорил дядя Самат, — однако не впускай!
«Не мама ли моя приехала? — предположил я. — Иль дядя Искандер?» — и замер в ожидании…
Жинги быстро вернулась из сеней, и в словах ее, обращенных к председателю, прозвучало отчаянье:
— Что делать-то? Пришла твоя Бибижамал! Орет на всю улицу: мой у тебя, пока не впустишь, не осмотрю дом — не уйду!.. Говорила ж я тебе, беспутному, чтоб не залеживался… Ишь, пригрелся!
— Ах, черт побери! — председатель нашаривал одежду, скрипела под ним кровать. Попросил: — Открой-ка подполье, Насиха.
«Меня жинги из постели выжила, — с обидой подумал я, — брыкаюсь! А председатель не брыкается… да? С ним можно…»
— Ага, в подполье! — раздраженно, шипящей гусыней отозвалась жинги. — Во-он ты ка-ак… Прятаться? Нет уж! Умел блудить — умей отвечать. Не я звала тебя — на коленях ползал, умолял… Петушился: никого не боюсь, Бибижамал слово скажет — вмиг приструню. Приструнивай! А то — подполье!..
И, выпалив это, решительно направилась к двери, которая по-прежнему гудела и дребезжала под настойчивыми ударами.
— Не спеши, Насиха, — умолял председатель. — Хоть свет зажги… сапог потерялся! Дверь крепкая — не спеши, говорю… Пусть руки себе отобьет, не все ей об меня кулаки чесать… Задаст сейчас — не поленится. Не открывай! Где же, ч-черт, сапог?..
Пока председатель, жалобно бормоча, одевался — жинги отодвинула засов.
Разъяренная тетя Бибижамал влетела в комнату…
— Ух, бессовестный, чем он тут занимается! — взвился, ударившись о потолок, ее возмущенный голос. — Ух, шелудивый пес!
Она плюнула мужу в лицо, схватила его за жиденькие волосы и так начала бить и трясти, что голова председателя моталась из стороны в сторону, словно у ватной куклы. Он не говорил — пищал:
— Бибижамал, хватит… Бибижамал, отпусти!..
Но не зря, видно, старые люди считают, что в разбушевавшуюся бабу вселяются бесы: тетя Бибижамал колотила мужа, как сноп молотят цепом, не разгибаясь, в поте лица! И где уж ему было отбиваться: тщедушный, низенький — перед ней, высокой, широкоплечей; и рука-то у него одна не гнется, а у жены обе длинные, жилистые, привычные ко всякой работе… Трах — по лицу, тр-рах — по шее!
— Получай, прохвост!
— У-уй, Бибижамал, отпусти-и…
— Вот тебе еще… не позорь семью!..
Наблюдая из-за печной трубы, я ликовал: это не дядя Искандер учит, тот бы не так сумел отделать, но тоже хорошо… Поделом!.. И в рассветных сумерках бело проступало лицо жинги, замершей у стены; презрительно кривились ее губы…
Тетя Бибижамал, как следует отведя душу, напоследок сгребла мужа, будто куль, и, приподняв, толкнула им, открыв, дверь, выбросила его за порог… Он охнул и, поднявшись, резво побежал прочь. Я услышал, как хлопнула за ним калитка. А тетя Бибижамал коршуном подлетела к жинги, занесла руку… Но не тут-то было! Жинги смелости не занимать, не из пугливых она.
— Я тебе не Самат твой! — сказала она, легко оттолкнув руку тети Бибижамал. — Задень попробуй — сама костей не соберешь. Потом не обижайся… тетушка! — И засмеялась.
Но в смехе ее
