За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин
Тетя Бибижамал, по всей видимости, тоже поняла: силой мою жинги не взять! А вот языком… тут она дала себе волю. Так обзывала жинги и такими грязными словами, находя все новые и новые, что я за всю жизнь столько ругательств не слышал! У меня уши огнем полыхали, светились, наверно, в темноте. А жинги — хоть бы что! Слушала, уперев кулаки в бедра, усмехалась… И поддразнила:
— Уже скучно становится, тетя Бибижамал… повторяешься!
— A-а, тебя ничем не проймешь, потаскушка! — пуще прежнего распалилась тетя Бибижамал. — Правду говорят, нынешние молодые рождаются без совести… Знаешь, ты кто?
И она по-русски, чуть ли не по складам, раздельно, произнесла какое-то длинное слово — совсем страшное, наверно, ругательство, потому что жинги прикрикнула:
— Замолчи!
И теперь уж сама говорила — насмешливо, ровным, тихим голосом, словно уговаривая:
— Дура ты, тетя Бибижамал. Дура, вижу… Старше меня вдвое, чего-то в жизни понимать должна, однако весь ум у тебя в ругань ушел… Как язык не отсохнет… выворачивать так? Постыдилась бы.
— И ты-ы… ты меня стыдить будешь? Да я…
— Не разоряйся, тетя Бибижамал, я терпела — слушала, теперь послушай ты. И одумайся: крик на всю деревню… не мне — себе во вред! Ну, посуди сама, скажут люди: такая молодая, красивая женщина — и такого дохлого, криворукого мужика принимает у себя… тут не любовь, не-ет! И правильно они скажут, тетечка Бибижамал. Неужели, если б не нынешнее проклятое время, пустила б я твоего Самата на свой порог? Соображаешь иль нет? Война… подлая война… она все перемешала, расстроила, вверх тормашками поставила… Мне всего двадцать третий годочек, а где мой муж?! Твой доходяга при твоем подоле, а где мой, молодой да сильный? Пропал без вести — вот он где. Пропал!..
— Выходит, будем моего, плохонького, задрипанного, на двоих делить?
— Да плевала я на твоего Самата с высокого крыльца! — уже в сердцах вымолвила жинги. — Тоже мне…
— Еще бы! Тебя пронять — какого надо!..
— Ей-ей, тетя Бибижамал, тетя Бибижамал… не-ет, по-хорошему, вижу, никак не сообразишь! Разжевать да в рот положить? А ну-ка, праведница, ответь: есть хлеб и мясо в вашем доме? Чем детей своих кормишь? Их у тебя ведь целый выводок. Каждому по кусочку — целый каравай!.. Где берешь? Что — прикусила язык? Иль снова орать станешь — деревню созывать… Созывай, созывай! Объяви принародно, из какого амбара хлебушек кушаете! Какой веревочкой повязал меня твой муж!
— А ты б, Насиха, на моем месте простила б разлучнице?.. Муж ведь! Отец детям…
Однако в голосе тети Бибижамал уже неуверенность была.
Жинги махнула рукой:
— Ладно, тетя Бибижамал, прекратим. Тут самой — хоть головой о стену… В яму падаешь — и дна ее не видать. А мужа отнимать у тебя не хочу, успокойся. Тьфу на него! Не то добро, из-за которого охота ссориться. Крепче держи его за штаны, чтоб не шастал туда-сюда… И без вас тошно, ой как тошно! Белый свет не мил…
Жинги отвернулась, плечи ее дрожали.
Тетя Бибижамал потопталась возле, повздыхала; после долгого молчания сказала примирительно:
— Пойду я, Насиха… Чего не так — ты сама женщина, должна понять меня. Война войной, а мы люди. Но прошу тебя… послушайся… Если когда заглянет Самат — взашей гони его от себя! Мужику что — почесался возле да пошел, а ты после в одиночку расхлебывай… слезы утирай, позор терпи иль головой в омут! Попомни, девонька, мои слова: гони!
Тетя Бибижамал потуже затянула на себе старый, в прорехах, шерстяной платок, толкнула дверь…
А я, обрадовавшись, что все кончилось миром, укрылся с головой одеялом, притворился спящим.
И сколько-то времени прошло — окликнула жинги:
— Равиль!
Я не отозвался.
— Ну-ну, — грустно произнесла она, — молчи. Все молчите. А станете говорить — слушать не буду.
Сидела у окна, глядела на белый снег.
И мне почему-то было очень жалко ее…
Беда в одиночку не ходит
После этой ночи большие глаза жинги будто бы навсегда потемнели: нечаянно встретишься взглядом с ними и тут же пугливо отвернешься… Холод и злость в ее глазах.
Так же холодны, в раздражении, ее слова. Лучше ни о чем не спрашивать, не лезть к ней с разговорами…
Председатель теперь не появляется у нас.
И мясо, муку жинги больше не приносит.
Иногда что-нибудь сварит — жидкий картофельный суп, например, — поедим, а то вовсе ложимся без ужина… Прибрано ли в доме, тепло, холодно — ей словно бы все равно. Зябко кутается в шаль, молчит…
Но что меня особенно тревожит: не заботится жинги, как прежде, о скотине. По нашей корове вижу. Ей вот-вот, со дня на день, телиться, а она на глазах худеет — ребра проступили.
Прибегу я к Белянке, прижмусь щекой к ее теплой шее, и она понимает, наверно, что мне скучно без мамы. Стоит неподвижно, вздыхает… Как будто этими вздохами говорит: не одному тебе плохо, вместе терпим! Да еще возьмет и ткнется своими мягкими мокрыми губами мне в лицо… Словно утешая, поцелует!
Пересилив страх, сказал я жинги, что нашу корову надо бы подкормить — уж очень отощала, как бы с теленочком в ее животе что не случилось: умрет там, не родившись. Жинги, грозно сдвинув брови, закричала:
— Нечистый дух забрал бы ее! Это не корова — прорва. Как ни корми — ей мало! За трех коров поедает одна… Скажи спасибо, что два воза сена хватило до сих пор!..
Вот те на! Еще только середина зимы, а все наше сено, получается, израсходовано… А мама надеялась, что, если кормить им вперемешку с соломой, хватит до весенней травы. Больше-то корма нам негде взять! Правда, соломы пока тоже нет. Говорят, что дадут по два воза на каждый двор, когда народ вернется с окопных работ… Но даже будет солома — на ней одной, без сена, корова не перезимует… Что же делать?
И обожгла мысль: постой, постой, если Белянка съела два воза сена за короткий срок — почему же она худющая? Тут что-то не так… Вероятно, жинги наш запас тратила и на свою корову, да притом давала ей больше, чем Белянке… Нашу ветром шатает — ее же Пеструха какой по осени была, такой осталась…
Лишь только за жинги захлопнулась калитка, ушла на работу она, — я побежал на сеновал.
Так и есть! Сколько у жинги было припасено сена, столько и сохранилось его. Даже с краев не обдергано… А нашего едва ль на неделю хватит!
Значит, сеном, что мы
