За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин
Не успеет сумку с учебниками дома бросить — несется ко мне.
— Ну, — спрашивает, — что у тебя нынче?
Я перечисляю поручения жинги.
— Эт мы мигом! — говорит он. — Только дай вначале перекусить — сил нет, как кишки в животе скребутся!
Поест — и за дело… Хоть толстый, но в работе ловкий, проворный.
Вдвоем-втроем — не один! Жинги, правда, удивлялась:
— Сколько ты хлеба съедаешь, Равиль… и куда в тебя лезет!
Я отшучивался услышанными давно от кого-то словами:
— Ем, как работаю. Работаю, как ем!
Если бы мама еще была рядом… Но тогда жил бы я не у жинги, а дома. Пока же надо ждать…
А жинги как-то вечером сказала мне:
— Очень беспокойно спишь ты, Равиль. Пинаешься, одеяло с меня стаскиваешь. Ложись-ка на печке! Вот тебе подушка, вот чем укрыться.
Удивительным показалось: раньше почему-то не мешал, а теперь мешаю… Но спорить не будешь. Не с мамой… Покорно полез на печь, на горячие кирпичи.
Тут, наверху, в тепле, было царство усатых тараканов: они резво бегали по стенам и потолку, шуршали в моей постели. Я боялся, что заползут к сонному в рот или ухо. Но вскоре мы привыкли друг к другу…
В один из зимних вьюжных вечеров зашел председатель дядя Самат.
Обмел веником снег с валенок, разделся, внимательно осмотрел наше жилище. Спросил:
— Сын Магсумы вроде б должен у тебя жить… чего это не видно его? Иль отправила куда?
Я высунул голову из-за трубы и крикнул:
— Здесь я, Самат-абый!
Он ведь имя моей мамы упомянул, и я подумал, что, может, принес какую-нибудь весточку от нее… Однако председатель, кашлянув, буркнул:
— Там, значит, ты? Спи себе, место у тебя теплое.
И жинги махнула мне рукой:
— Спи!
Я слышал, как председатель сел к столу на табуретку — она заскрипела под ним; приглушенным голосом, почти шепотом, говорил жинги про какой-то лук в мешках, про семенное зерно, повторил раза два: «Комар носа не подточит…» Потом булькнула жидкость, в доме запахло спиртным, — председатель сам выпил и стал угощать жинги. Но та раздраженно сказала:
— Оставь, дядя Самат! И не путай меня — без тебя как бы самой не запутаться… Уходи. Разговоров не оберешься, начнут языками чесать… Поздний час ведь!
— А кого нам бояться? — хвастливо отозвался председатель. — Иль, как руководитель, не могу зайти к тебе по важному колхозному делу… для решения!
— Контора на то есть…
— Не пугайся, Насиха. Кто язык распустит — укажем… Со мной не пропадешь…
Послышалась какая-то возня — председатель, вероятно, хотел обнять жинги, потому что та визгливо закричала:
— С ума сошел, дядя Самат! Пусти-и, ч-черт старый… Людей позову… пусти!
— Ну, ну, ну… — бубняще, испуганно заговорил председатель. — Видишь, отодвинулся. Сижу. Чего кричать-то! Мальца разбудишь… пусть спит.
— Уходи!
— Уйду… Не гони сразу-то. Мне просто так посидеть возле тебя — как свет в окошке. И не такой уж я старый, Насиха… это ты зря. Совсем, можно считать, не старый. Притом все мы живые люди, Насиха, понимать должна.
Ну, криворукий мошенник, ну, бессовестный! Хватило б у меня силенки — приподнял бы за шиворот и выкинул за дверь… Или пришел бы в этот самый момент дядя Искандер. Вот потеха была б!
Пока я рисовал в воображении красочные картины, как дядя Искандер расправился бы с обнаглевшим председателем, тот, по-моему, еще выпил — звякнул стакан о бутылку; и после долгого молчания спросил он у жинги:
— Все-таки скажи ты мне, Насиха, зачем же звала, коли гонишь вот так?
— Кто? Я звала?! — изумленно воскликнула жинги. — Опомнись, дядя Самат! Иль посмеяться надо мной хочешь? Тогда не посмотрю, что председатель, такого пинка отвешу — вылетишь!.. Сам же напросился: зайду…
— Хорошо, пусть так, Насиха. И не кричи, ради бога… Однако не маленькая, да? Зачем же, думала ты, зайду к тебе? Неужель я не нашел бы, где выпить эту водку?
— Ничего я не думала! Сказал: загляну… Что ж, дверь перед тобой захлопнуть? Сейчас вижу: надо бы! А сам-то что думал, сюда направляясь? Ну?!
— Не нукай, не запрягла еще, — огрызнулся председатель и, одевшись, от порога произнес: — Ошибся я в тебе, Насиха. Знал бы, что ты… такая… не пожалел бы тогда, отослал на окопные работы. Не ценишь. Дал маху, мижды пручим!
Последние два слова он сказал по-русски, и я за трубой прыснул в кулак: «Мижды пручим!..»
— Ладно, ладно, дядя Самат, правильно говоришь: ошибся! Топай домой, к жене, к детишкам.
— Пойду, Насиха. Запьянел малость… не сердись. Завтра загляну, хорошо?
— Я тебе загляну… повадился, ишь! И не вздумай, так отделаю — на людях не покажешься!
Когда за председателем захлопнулась дверь, жинги, собирая со стола посуду, что-то сердито ворчала себе под нос, потом, сев на кровать, заплакала. Я хотел спуститься с печи, утешить ее, но побоялся. Не спал, скажет жинги, подслушивал…
Надеялся я, что председатель не посмеет больше явиться. Однако он впрямь оказался не из стеснительных: уже на другой вечер, в поздний час, ввалился с поллитровкой в кармане. Выпил и снова стал приставать к жинги. Только на этот раз она не церемонилась с ним: сунула полупустую бутылку ему в руки, вытолкнула за дверь, тут же заперев ее на засов…
Но такой нахал этот дядя Самат, людям рассказать — не поверят… И в третий вечер заявился! Однако жинги теперь даже на порог его не пустила. Как узнала по голосу, кто это стучится, просится в дверь, — велела ему уходить и, погасив лампу, легла спать.
Председатель топтался под нашими окнами, заглядывал, наверно, в них, скрипел снег под его ногами, и ушел он ни с чем… А после этого долго не показывался у нас.
Пришла беда — отворяй ворота
Дни тянутся медленно, похожие друг на дружку.
Обезлюдевшая наша деревня — с домами, заметенными сугробами, в окружении белых полей — притаилась, пугливо ожидая: какая печаль впереди? Мы не слышим грохота снарядов и выстрелов, но война и здесь, на наших улицах: ее желанный и страшный вестник — почтальон. Желанный — это когда приносит письмецо с фронта, в котором боец сообщает, что он жив и здоров; страшный — когда, вздыхая, протягивает матери или жене «похоронку», сам торопясь при этом скорее уйти… Из тридцати семи деревенских дворов были призваны сорок три человека, и уже на двадцать девять из них присланы извещения о гибели или с холодными, так же пугающими словами: «Пропал без вести…» А конца войне не видно! Если перебьют всех мужчин
