Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий
– И только.
– Ах да, это верно, душевные недуги – это другое дело. Ваш кузен, милая Анна Андреевна, мне очень нравится, – кивнул он головой девушке. – Вы на каком курсе?
– На последнем.
– Да, так вы уже почти врач.
– Почти врач, – иронически улыбнулся Сергей и, поклонившись барону, взявшему довольно бесцеремонно руку Ани под свой локоть, торопливо направился к даче.
У самых ворот он встретил Андрея Афанасьевича, рысцой спускавшегося со ступеней и отиравшего вспотевший лоб платком.
– Барон здесь, кажется, Сережа? – кинул он студенту на лету.
– Он с Аней, дядя.
– С Аней? Прекрасно, не будем им мешать, а ты куда?
– Я? Хотел пройти к дедушке Афанасию.
– Пройди, пройди. Он будет очень рад тебя видеть. Где твоя мамаша?
– Она с тетей, вероятно.
– Великолепно, а моих шалопаев не видел?
– Нет. Они дома?
– Кажется, сейчас приехали… Ах, черт! – хлопнул Андрей Афанасьевич себя по бедрам. – Фонарики-то до сих пор не повесили. Федор! Федор!
Андрей Афанасьевич бросился в дачу. Следом за ним отправился и Сергей, нюхая по дороге левкои и резеду, посаженные в вазах, стоявших на уступах веранды.
– Сережа! Где ты? – раздалось на веранде, и секунду спустя на верхней ступени террасы появился молодой человек лет двадцати пяти с облысевшей головой и мешками под сонными глазами, в коротеньком пиджаке и лаковых ботфортах.
– Здравствуй, Афоня! – поднял голову Сергей и одним скачком очутился возле обладателя лаковых ботфортов.
– Хорош! Хорош! – качнул тот головой, раскачивая руку студента. – Уехал на дачу в Останкино и пропал…
– И нашелся! – улыбнулся студент.
– Ну, конечно… Ты видел мою Миледи?
– Какую Миледи?
– Кобылу. Ах, лошадь! Я ее в воскресенье пускаю на скачку… замечательная лошадь… Пойдем, посмотрим, я на ней сейчас только что приехал…
– Извини, голубчик, я, право, не охотник до лошадей…
– Нет, ты посмотри… я уверен, что возьму первый приз… мне это все говорят: и охотники, и наездники. Амброз на ней едет… сам Амброз!
– Амброз? Кто такой Амброз?
– Ты Амброза не знаешь? – с ужасом воскликнул молодой Аршинов. – Амброза? Ах да, я и забыл, что ты совсем не в курсе скакового спорта…
– Совершенно верно.
– Ах, как ты отстал, Сергей! – качнул головой тот. – Все книги, книги, книги… а жизни и не видишь.
– А у тебя, Афоня, все лошади, лошади, лошади, а книги ты и не видишь! – в тон ему ответил студент.
– Вот чудак! Да ты спроси, есть ли у меня время читать? Тебе, конечно, делать нечего, ну, ты и читаешь, а у меня весь день занят… с утра до обеда я в лавке, после – на скачке; затем ужин у «Яра» и… начинай сначала, как у попа в саду висела мочала… Кстати, ты знаешь Мурку?
– Мурку?.. Что это: кошка? собачонка? лошадь?
– Ха-ха-ха-ха! Ах, Сергей… Ты меня уморишь… Положительно ты не в курсе нашей жизни… Мурка – кошка! Ха-ха-ха. Невежда! Мурка – это певичка-венгерка… красива, как черт, сложена, как Венера… а как поет… как поет, Сергей… возмутительно поет… Понимаешь, все у тебя вверх дном.
– Вот как? – усмехнулся тот.
– Да. Нет, ты непременно должен поехать со мной послушать ее и вообще посмотреть… Если бы ты видел Мурку, ты весь бы этот свой пуританизм хватил побоку… Ах, как она поет.
Молодой Аршинов отставил левую ногу и, подняв правую руку кверху, запел фальшиво:
Trink Tokayer
Es gibt Feuer!
– Восторг! Entre nous soit dis[2], я ей плачу пятьсот рублей в месяц – недорого? А?
Сергей посмотрел во все глаза на Афоню и пожал плечами.
– Пуританин, пуританин! Не осуждай, да не осужден будеши!
– Я и не осуждаю, – спокойно ответил тот, – я удивляюсь только твоей глупости.
– По твоему мнению, я глуп?
– И распущен.
– Надо же как-нибудь убивать время! – словно извиняясь, проговорил Афоня, закуривая сигарету. – Я работаю целый день, отдаю и душу, и тело делу, могу же я вечером дать отдых этому телу и этой душе?.. Разумеется, с твоей пуританской точки зрения, такой отдых…
– Постой! Прежде всего, я далеко не пуританин… Во-вторых, такой отдых и противен, и пошл, на том простом основании, что он и неразумен, и вреден как душе, так и телу.
– Друг! Все так живут… и все так…
– Отдыхают? Не завидую я такому отдыху.
– Постой, постой, пуританин, ты совсем другое запоешь, когда увидишь мою Мурку.
– Если даже и увижу ее, буду петь то же самое.
– Будто? Держу пари… ах, Сергей! Ты прилип к юбке мамаши и третируешь весь свет, en canaille[3]… я ничего не имею против тебя и твоих занятий, но нужно же когда-нибудь дать отдых, задать встряску нервам…
– И отдых, и встряска – не одно и то же. И встряхивать таким образом свои нервы, как встряхиваешь ты и сотни тебе подобных, едва ли рационально.
– Но зато головокрушительно. Разумеется, ты не в курсе этого дела, но если бы ты провел с нами хоть один вечер, запел совсем бы другое… С одной стороны – шипучее Аи, а с другой – Trink Токауеу… весь свет забываешь и плюешь в свою собственную рожу, как в плевательницу. Все забудешь, Сергей, и неприятности, и горе…
– У тебя горе? – насмешливо отнесся студент. – Мурка, что ли, изменяет? Так это ее профессия.
– К черту Мурку… Мурка, Сергей, дело каприза: есть деньги, есть свободное время – есть и Мурки, нет денег, нет времени – нет и Мурок… Эта аксиома, надеюсь, даже и тебе, крайнему пуританину, не безызвестная.
– Неизвестная, положим, но понятная.
– Все равно. Скажи мне, Сергей, только одно: считаешь ты меня за порядочного человека? Без финтифлюшек только говори, прямо, ex abrupto[4].
– Что ты испорчен, изломан до крайности, как старший сынок миллионера Аршинова, – это я знаю…
– И только? Мерси!
– Я не кончил. Знаю также, что ты из чужих карманов платков не таскаешь, ибо у тебя свои есть, а затем… Бог тебя знает, какими ты достоинствами наделен, сказать трудно.
– И это говорит мой двоюродный
