Одичавшие годы - Геза Мольнар

мыло и торговала им. Кто-то донес на нее. Что с ней сделали в тюрьме — я не знаю. Но однажды женщине стало плохо. Она долго кричала из своей камеры, звала на помощь — никто из надзирателей не отозвался. А наутро она уже была мертва. Хозяйничают фашисты. Что они еще могут выкинуть — неизвестно. Многие наши друзья и знакомые исчезли неизвестно куда. Что сталось с Грюном? Где твой старший брат? Что с Франци? И что ждет тебя и меня?

— Я знаю, что тюрьма наложила отпечаток на тебя. Ты никак не можешь забыть тот ужас. — Лаци погладил руки Магды.

— Я боюсь, Лаци… Боюсь не смерти, а жандармов, пыток, боюсь причинить зло товарищам.

— Не думай об этом. Все общественные рабочие организации сейчас распущены. Товарищей призвали в армию, на трудовую повинность. Оборвались старые связи. Настанет время, когда все это будет восстановлено. Тогда мы будем отдавать общему делу все свои силы. А сейчас тебе не стоит беспокоиться.

Между тем совсем стемнело. В траве стрекочут кузнечики, в леске неподалеку громко поют птицы.

Лаци прижимает к себе Магду, целует, шепчет горячие и ласковые слова, и Магда счастлива от того, что может отдаться любимому…

Потом они возвращаются — Лаци провожает Магду домой. У ворот встречают дядюшку Криштофа — он только что слез с велосипеда и заводит его во двор.

— Лаци, зайди-ка на минутку! Мне надо кое-что сказать тебе, — говорит он.

Магда, поцеловав Лаци, скрылась в доме, а старик прислонил велосипед к сараю, подошел к юноше, протянул руку.

— Не смог бы ты завтра вечерком зайти к Бранковичу? — тихо спросил он.

— В маленькую корчму за ратушей?

— Да, да. В корчму Бранковича, часов в семь. Там и поговорим.

— Хорошо.

— Только об этом никому ни слова. — И Криштоф пошел к дому. — Пошли со мной, вместе поужинаем.

— Нет, дядя Криштоф, спасибо, уже поздно. Как бы воздушная тревога в пути не застала.

Старый Ач озабоченно посмотрел на небо:

— Да, верно.

Когда Лаци добрался до дому, по радио передавали последние известия. Мать, по обыкновению, держала остатки ужина на теплой плите; отец собирался спать, Пишта, забившись в уголок, что-то читал.

Лаци сел за стол ужинать. По радио говорили о положении на Европейском театре войны. Потом заиграли вальс Штрауса.

— Может, сегодня оставят нас в покое, — проговорил Янош Мартин, закуривая последнюю перед сном трубку. — Эх, если бы мне привелось вцепиться господину Черчиллю в глотку!

— Наверное, о том же думает и Гитлер, — заметил Лаци.

— Правда, может, не он сам посылает сюда самолеты, — продолжал Мартин. — Сколько людей гибнет здесь каждый день? Может, завтра наша очередь?

Лаци не собирался спорить с отцом. Последнее время они жили в таком напряженном состоянии, что достаточно было одного неловко оброненного слова — и разгорался скандал.

— Конечно, под бомбами гибнут мирные жители, — сказал Лаци. — Но каждая бомбардировка — это удар по гитлеровцам, и это приближает конец войны. Самое главное — знать, на чьей стороне мы стоим.

— Я стою на стороне собственной семьи, — без колебания заявил Янош Мартин. — И если в тебе есть хоть капля человечности, ты тоже не сможешь рассуждать иначе.

— В этом ты прав, отец, — согласился Лаци.

— Ну, вот видишь! — торжествующе сказал отец. — Поэтому я и говорю, что если бы когда-нибудь мне в руки попался тот мерзавец, который посылает летчиков бомбить нас, я бы ему!..

— Отец, ты только не очень геройствуй тут, — подала свой голос мать.

— Летчикам тоже не сладко летать в темноте, когда вокруг разрывы зениток, — отложив книжку, отозвался из своего угла Пишта. — Война есть война.

— Замолчи! — оборвал его отец. — Неужели вы не понимаете, о чем я говорю? Я не сторонник Гитлера. И никогда им не был. Чтоб ему околеть! Но что мне за польза, если ради победы русских или англичан погибнет вся моя семья?

Лаци было жаль отца, который всю жизнь отдал семье, трудился не покладая рук, а в девятнадцатом сражался за Советскую власть в Венгрии.

— Давай поговорим спокойно, отец. Ты прав в том, что каждому дорога своя семья. Она дорога и каждому из тех солдат, которые служат в Советской Армии или воюют на Западном фронте. Значит, в чем же здесь дело? Кто главный враг? Кого надо душить? Мне кажется, не стоит особенно далеко замахиваться, наш враг гораздо ближе…

Янош Мартин, покуривая свою трубку, тихо, словно сам себе, сказал:

— Я никого не хочу душить, сынок. Нам бы только в живых остаться. В народе говорят: лучше быть живой мухой, чем дохлым львом. До сих пор нам как-то везло. Все-таки наша Венгрия — довольно тихий островок в этой буре…

— Ты же горевал, что всех нас разбомбят, а сейчас вдруг заговорил о тихом островке? — не удержалась тетушка Мартин.

Пишта хмыкнул и вышел из комнаты, а отец продолжал:

— Фронт! Разве вы знаете, что такое фронт? Поляки, французы и русские узнали, что это такое. А мы от этого избавились.

— Фронт не за горами. Он уже близко, — возразил Лаци. — Будем ли мы сидеть сложа руки, пока другие воюют за нас, или и нам пора начинать действовать — вот в чем вопрос.

— А что ты предлагаешь? — отец даже закашлялся.

Лаци пожал плечами:

— Не знаю.

— Тогда чего же ты болтаешь?

— До сих пор пока ничего нельзя было делать — не было возможности. Сейчас настало время задуматься и решить вопрос, кого нам следует схватить за горло.

Мартин не ответил, махнул рукой и пошел в спальню. К Лаци подошла мать, погладила его плечо:

— Чего ты хочешь, сынок? Подумай обо мне. Ференц погиб. Что будет, если я и тебя потеряю, а? — Она заплакала.

Ночь прошла без бомбардировок. Настало воскресное утро. В девять часов с минутами радио прервало свои обычные передачи и объявило воздушную тревогу. Надрывно завыли сирены. Мартин всю семью отослал к соседу Абелю, который у себя в саду устроил бомбоубежище.

Карой Абель купил дом два года назад. Начал он работать на маленькой вязальной машине, за годы войны разбогател, построил мастерскую в конце дома, там у него постоянно работало человек пять рабочих. Он был простым и общительным человеком и охотно пускал соседей в свое бомбоубежище. Когда Мартины спустились туда, там было уже несколько человек. Лаци с удивлением увидел Хайагоша, начальника Магды.

Узнав Лаци, он тотчас же подозвал его, махнув рукой:

— Идите сюда, молодой человек! Вы живете по соседству?

Лаци с неприязнью посмотрел на Хайагоша, вспомнив рассказ Магды о нем, но тем не менее сел рядом.

— А как вы здесь оказались? — спросил Лаци, лишь бы