Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский
Вскоре старшина Хлебников принёс в термосе завтрак. С ним пришла и Лариса, освежённая сном и утренней прохладой. Пробираясь со старшиной по исковерканному снарядами полю, она думала о вчерашнем разговоре с комбатом и всё время, незаметно для себя, улыбалась. Лариса очень жалела, что, проснувшись, уже не застала Привалова в штабе, — его вызвали к командиру бригады. Однако она была уверена, что он также помнит и думает о вчерашнем. И ещё одна мысль радовала Ларису: что бы ни произошло сегодня на их участке, фронт продолжает наступление. Так сказал ей Сумароков. «Не отстанем и мы», — мысленно говорила она и опять вспоминала о Привалове.
Быстров вылез из окопа невыспавшийся, охрипший и злой. Шея и ноги от неудобного лежания болезненно ныли, насыпавшийся за воротник песок колол кожу. В голове всё ещё держалась сонная тяжесть, и прошло несколько минут, пока Быстров окончательно пришёл в себя. Но едва он обрёл прежнее ощущение действительности, как сразу же понял, что рассвет уже близок, что тишина, которой он не заметил вначале, — подозрительна, что время подготовить себя и людей к жестокому бою.
Около старшины, орудовавшего черпаком, раздавалось нечаянное звяканье котелков, негромкая, лениво-беззлобная перебранка.
— Попозднее ты не мог явиться, чорт усатый? Самый сладкий сон перебил, — ворчал Дягилев, растирая ладонью опухшее остроносое лицо, заразительно зевая.
— Глаза протри, соня. Не видишь — светает, — невозмутимо отвечал старшина. — Получай живей, ребята, не задерживай.
— А ты не торопись, до боя ещё далеко, успеешь убраться, — язвительно заметил пожилой автоматчик Серебров, старательно вытиравший котелок пучком травы. — Еда — это, брат, серьёзное дело, торопиться тут для здоровья вредно. Слыхал поговорку: как поешь, так и поработаешь. Понял?
— Вот солнышко взойдёт, начнётся наша работа. Как по расписанию.
— А может, раньше двинемся? Ждать нам расчёта нет.
— Оглядись сперва, куда двигаться.
— А чего оглядываться? Шагай, знай, на запад — не ошибёшься.
— А тихо как, замечаете? — сказал Серебряков. — Ни пулемётов, ни ракет. Может, убрались немцы от греха, а?
— Уберутся, как же! Недавно танки в лесу тарахтели, это к чему, по-твоему? И пулемёт новый появился. Вон там. — Дергачёв ложкой показал туда, где чёрной полосой проступал в мутном рассвете лес. — Ежели бы думали уходить, знаешь, какой шум подняли бы! То-то и оно.
— Ясно, добром они не уйдут, — подтвердил Дягилев. — А только зря они, ей-богу, упрямятся. Фрицы, может, думают, что мы уже выдохлись, а того не поймут, что нам это наступление ещё больше сил прибавляет. Мы, к примеру, всё время передними идём, и вот, бывает, оглянешься на марше назад, а там — видимо-невидимо войск, конца-краю им нет. А техники сколько! Будто весь народ в поход двинулся, за тобой идёт, и думаешь про себя: ну, кто против нашей силы устоит? Да никто!
— О чём разговор! — вскинул голову смешливый и задиристый украинец Зубченко. — Вот вышибем фрицев за государственную границу, тогда они, может, понятливее будут. А уж до Германии доберёмся — и подавно разберутся, что к чему. А нет — ещё научим. Нам не привыкать.
*
Переговорив с Быстровым, Лариса вместе с ним подошла к бойцам.
— Товарищи, нашему взводу письмо есть, хотите послушать? — сказал Быстров, садясь на пустой термос.
— Письмо? От кого же это? — изумился Зубченко.
— Ты что ли получил, Сергей? — спросил Серебров.
— Комбат получил. Кузьма Ефимович пишет.
— Да ну? Жив, значит? — радостно воскликнул Дягилев, вскакивая на ноги. — Его же тяжёлым снарядом шкарябнуло, я уж думал — не выживет. Не забыл-таки про нас старик. Ну-ка читай, Сергей, там мне привет обязательно должен быть.
Оживившись, бойцы плотнее сбились вокруг термоса, на котором сидел Быстров. Но он вдруг встал, уступая место комсоргу.
Лариса достала из грудного кармана смятый конверт, расправила исписанный карандашом тетрадный лист, перевела дыхание.
«Дорогие товарищи…» — медленно, прочитала она и оглядела людей заблестевшими глазами; темнота ещё не рассеялась окончательно, но это не затрудняло комсорга: прочитав письмо ещё в штабе, она помнила его почти наизусть.
Помолчав, Лариса продолжала:
«Пишет известный вам боец-пулемётчик Черепанов К. Е. Спешу уведомить, что нахожусь в полевом госпитале, а затем собираются меня везти в Казань, на дальнейшую поправку. Лежу здесь вот уже третий день в мягкой постели, одна нога в гипсе, а другая бинтом закутана. В батальоне я был, как дома, а тут скука невыносимая, и товарищей тех нет, с которыми много боев вместе прошёл. Ругаю себя, почему тогда оплошал и под снаряд угодил, теперь бы лежал за пулемётом и бил бы фрицев за милую душу. Ну, ладно, жаловаться уж поздно, желаю вам, дорогие товарищи, хорошо повоевать, показать фашистам, что ходить к нам со злым умыслом невыгодно. Пускай им вперёд наука будет, да и другие учтут, кто на наш огород зарится. А немцы пусть своей кровью платят за нашу пролитую кровь. Добивайте фашистов начисто, чтобы, чего доброго, нашим детям не пришлось с ними снова воевать. По газетам судя, быстро вы шагаете, молодцы. Завидую вам, ох, завидую, прямо говорю. Но душой я завсегда с вами, в этом не сомневайтесь. Вот и всё про мою жизнь. Прошу, товарищ комбат, передать мой поклон командиру второй роты, а Назарову, земляку моему, скажите, пусть непременно письмо шлёт. Может, ему весточка из дому есть, а мне пока нету. Третьему взводу, где я служил, передайте, чтобы про свои дела подробно описали, а также про то, кто жив, а кто ранен, ну, и другие новости. Быстрова, слыхал я, на командирские курсы хотели послать, скажу от себя, что достоин, с любым делом справится. Павлу Дягилеву одно наказываю: пусть воюет, как я учил. А затем до свидания, извините, что коряво написано, писал лёжа, как смогу сидеть — напишу получше. Адрес свой нынешний сообщаю, а ежели в Казань увезут, то всё равно письмо ваше не потеряется. Я тут с сестричкой договорился, она перешлёт.
Ваш боец, находящийся на излечении, Черепанов К. Е.».
Пока Лариса читала, никто не проронил ни слова. Да и после того, как она умолкла, бойцы разговорились не сразу. Все хорошо знали и помнили Кузьму Ефимовича, уважали за воинское умение, за трезвый ум и честность и теперь гордились его похвалой, ещё стесняясь признаться в этом открыто. Лариса видела эту гордость на всех лицах, думала о предстоящем бое и мысленно благодарила Черепанова за сердечное напутствие, глубоко тронувшее каждого. И хотя бойцы всё ещё молчали, она понимала, что они думали не только
