Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт

Проверку, как всегда, проводили Карл Френцель и капо Бжецкий, тут же с важным видом расхаживал заместитель коменданта лагеря Иоганн Нойман, присутствовали еще несколько эсэсовцев. После проверки Френцель сообщил, что у нас срочное задание: выгрузить из вагонов уголь, и велел поторапливаться с «завтраком». Капо перевел его слова на польский и на русский. Я уже знал, для чего эсэсовцам этот уголь. Потом все построились перед кухней, и повар из заключенных начал разливать по кружкам теплую бурду, так называемый «кофе». Нойман и другие ушли, а Френцель наблюдал с часами в руке, явно нервничая, постукивая плеткой по сапогу, ему казалось, что повар слишком медлит, затягивает отправку на работу. Наконец его терпение лопнуло, он приказал передать черпак сыну повара, помогавшему при кухне, вывел повара во двор, велел стать на колени и принялся хлестать плеткой по голове. При этом Френцель считал удары, а повар должен был повторять его слова. После второго удара кровь залила его лицо.　

Так начался день. В шесть утра мы приступили к разгрузке угля на открытые платформы, которые по узкоколейке толкали к воротам 3-й зоны. После того, как заключенные отходили, ворота раздвигались, и вагонетка по наклонным рельсам въезжала на запретную для нас территорию.　

Работали мы до темноты. Френцель наблюдал и подгонял плеткой, после полудня его сменил унтер-офицер СС Густав Вагнер, один из самых жестоких садистов в лагере. Об этом предупредил меня Леон, когда Вагнер появился за нашими спинами. «Этот убивает, как минимум, одного человека в день», — успел негромко сказать Галлахер, проходя мимо меня во время погрузки. Вагнер, — каким я его запомнил, — хлыщеватый спортивного вида блондин лет 30 в отлично сидевшем новом мундире. Карл Френцель был полнее, старше, и мундир висел на нем мешком. Оба они, и Френцель, и Вагнер, как я потом узнал, были отмечены Гиммлером во время посещения Собибура в феврале 43-го года, Френцель получил из рук главного эсэсовца наградной кинжал, а Вагнеру, по рекомендации коменданта лагеря, Гиммлер присвоил звание унтер-офицера.　

Ритм работы во второй половине дня замедлился — люди устали, и Вагнер хлестал плеткой чаще, чем Френцель. Вынимал пистолет из кобуры, демонстративно вертел на пальце, но в ход не пускал, несчастья в тот день не произошло. Не в его интересах было уменьшать число грузчиков. А мы спешили закончить разгрузку до темноты и вернуться в барак, чтобы после работы не остаться без еды.

После ужина — миска с баландой и кусок хлеба — я отправился к женскому бараку и вызвал Люси. Она улыбаясь, вышла ко мне с лентой в волосах. Мы присели на бревна перед входом и попытались рассказать друг другу, как прошел день. Новые для меня слова она пробовала растолковать при помощи жестов, рисовала щепкой на земле, я все же не понимал, наконец она бросила щепку, махнула рукой и рассмеялась. Глядя на нее, рассмеялся и я. Заходившая в барак женщина оглянулась на нас, настолько неуместным показался ей наш смех.　

Минут через пять к нам подошел Леон. Мы перешли на русский, Люси не уходила, переводила глаза с Галлахера на меня, со стороны могло показаться, что мы участвуем в непринужденной беседе. Наблюдатель со стороны, если бы был такой, не заподозрил бы ничего опасного — присутствие девушки с лентой в волосах сбивало с толку. Леон подтвердил то, о чем я догадывался: спешная разгрузка угля означает, что вскоре прибудет состав с новыми жертвами. Я спросил, не кажется ли ему, что немцы не доверяют охранникам-украинцам. Он ответил, что немцы не доверяют никому. Краем глаза, пока мы разгружали уголь, я наблюдал развод охранников и заметил, что эсэсовцы выдают им патроны перед тем, как идти на вышки и за проволоку. Это означало, что у вахманов в лагере, и у тех, кто бодрствует, и у тех, кто отдыхает перед тем, как заступить в караул, патронов нет. Но эту догадку необходимо было проверить. Я попросил Леона устроить мне посещение барака охраны. Там, например, могут расшататься дверные петли и два столяра придут их укрепить. Так я смогу узнать, пустые ли у них патронташи. Леон обещал это устроить. Другой вопрос, который мы обсудили: разрушенный млын за проволочным ограждением, неподалеку от жилых домов эсэсовцев. Меня интересовало, не устроили ли там немцы наблюдательный пункт, откуда ведется скрытое наблюдение за лагерем, и я попросил Галлахера начать наблюдение за мельницей. Это можно было бы делать с чердака кузницы и в течение трех дней понять, посещает ли кто-нибудь мельницу. Галлахер ответил, что завтра же начнут наблюдать. После его ухода Люси задумчиво сказала: «Ты что-то скрываешь», — на этот раз без улыбки пожелала спокойной ночи и ушла. Она умная девушка и, видимо, скоро поймет, если уже не поняла, что вовлечена в какие-то события. Тем лучше: если испугается, она вправе отказаться от наших встреч.　

28 сентября, шестой день.

С утра мы работали на участке за ограждением: пилили деревья и корчевали пни. Возможно, немцы решили пристроить к лагерю еще одну зону. В разгар работы ко мне подошел Саша Шубаев: «Ты заметил, все эсэсовцы ушли, с нами только вахманы?

Я огляделся: действительно…

«Похоже, пришел эшелон. Началась их главная работа: гнать людей на смерть», — сказал Шубаев. Мы взялись за выкорчеванный пень и поволокли его к общей груде, она находилась ближе к третьей зоне, где сейчас происходила подготовка к массовому уничтожению. Подойдя, мы увидели нескольких наших товарищей. Здесь были уже Боря Цыбульский, Семен Розенфельд, Аркадий Вайспапир и Ефим Литвиновский. Делая вид, что пытаются взгромоздить свои пни на общую кучу, они смотрели в сторону третьей зоны. Через замаскированное ветками ограждение ничего не было видно, но явственно доносились женские и детские крики. И в те секунды мы старались не смотреть друг на друга, нам, здоровым молодым мужикам, стыдно было за свое бессилие.　

Бахманы знали, что происходит в лагере, и следили за нашей реакцией — это был первый эшелон, приехавший после нас.　

— Разойтись! — закричал обервахман Демчук и выстрелил в воздух.　

— Эту гадину надо будет шлепнуть одним из первых, — сказал я Шубаеву, возвращаясь к месту работы. Я полностью доверял ему, как и другим из нашей команды.　

Все 8 бойцов, более года назад вместе со мной сидевших в ожидании казни в подвале смертников в Лесном лагере под Минском, сейчас были рядом, и я думал о них, как о гвардии. После лесного лагеря под Борисовом нас неожиданно