Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт
Еще один побег был совершен минувшим летом из «лесной бригады», валившей лес на месте будущей новой зоны лагеря. Обычно в середине дня немцы посылали двоих заключенных за водой к ручью под конвоем охранника. Два польских еврея сумели обмануть бдительность охранника, перерезали ему горло, завладели оружием и ушли. Оба они были люди рисковые и до лагеря сражались в партизанском отряде. Их земляки-заключенные об этом знали и, заметив долгое отсутствие, насторожились. Когда пошедший на их поиски вахман прибежал перепуганный и стал возбужденно докладывать немцам, один из поляков крикнул «Ура!», и все польские евреи бросились врассыпную. А все голландские евреи, около двадцати человек, закинули руки за голову и остались на месте. Первые находились на своей земле, знали польский язык, ориентировались на местности. Вторые ощущали себя в чужой стране в окружении враждебного населения, не надеялись выжить в лесу и поэтому не двинулись с места. Из 18 бежавших троим удалось скрыться, двоих убили, а тринадцать беглецов немцы и вахманы поймали и привели в лагерь. Их заставили войти в лагерь на четвереньках, объявили общий сбор и на глазах у всех расстреляли. Один из них крикнул по-польски: «Отомстите за нас!» На следующий день поймали одного из троих бежавших, он заблудился, ходил по лесу кругами и свалился без сил неподалеку от места побега. Френцель опять собрал всех, дал плетку одному из капо, приказал беглецу стать на колени и велел капо забить его до смерти.
Голландские евреи не потеряли воли к сопротивлению, они задумали свой побег, в котором должны были участвовать 72 человека. Их лидером был Йозеф Якобс, бывший морской офицер королевского флота. Он вступил в переговоры с вахманом Иваном Демчуком, говорившим по-немецки. За крупное вознаграждение Якобс предложил Демчуку вывести их к украинским партизанам. Демчук согласился, взял сохраненные узниками ценности и выдал Якобса. Под пытками Якобс не назвал ни одного сообщника, сломить его не удалось, но после предательства Демчука «голландцев», всех кроме одного, под конвоем отвели в 3-й сектор. Исключение эсэсовцы сделали для художника из Амстердама, который выполнял задание: писал их портреты. После того как художник закончил последний портрет, ему оказали снисхождение: не отправили в газовую камеру, а пристрелили.
— Теперь ты знаешь все, — заключил Галлахер. — Мы что-то должны придумать…
Я ответил, что через три дня сообщу свои соображения. Но до этого мне надо узнать о порядках в лагере. Наши встречи и разговоры ни у кого не должны вызывать подозрения. Если новый план будет принят, мне придется обсуждать детали со многими людьми (я имел в виду привезенных из Минска военнопленных, в которых был уверен).
— Безопасности ради познакомьте меня с молодой женщиной, которая не знает русского языка, — сказал я.
— Познакомить с женщиной? — брови Галлахера поднялись вверх.
— Мы ежедневно будем встречаться с ней после работы перед женским бараком. Как я успел заметить, это не запрещено лагерным распорядком. С каждым, кто мне понадобится, я смогу поговорить на открытом месте, а единственный свидетель нашего разговора не понимает по-русски.
— И у вас уже есть кандидатка на эту роль?..
— В группе голландских евреев, слушавших меня в женском бараке, была рыжеволосая молодая девушка…
— Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите, — произнес Галлахер. — Но имейте в виду: вы подвергаете ее опасности.
— Здесь все в опасности, — ответил я.
Он хотел было идти, но я удержал его.
— Предлагаю познакомить нас прямо сейчас. И уже завтра вечером мы могли бы разговаривать в ее присутствии не вызывая ничьих подозрений.
Мысль эта возникла у меня неожиданно, я не знал, что буду говорить в первые минуты знакомства, и решил взять с собой Лайтмана, чтобы он переводил и помог поддержать беседу. Втроем подошли мы к женскому бараку, я и Лайтман остались у входа, а Галлахер вошел и вскоре вернулся с девушкой, о которой я говорил.
Она была чуть выше среднего роста, большеглазая, с тонкими чертами лица, вьющиеся волосы собраны в пучок на затылке, по возрасту и мимике похожа на выпускницу школы или студентку первого курса. Лет 18, не больше.
— Эти русские хотят познакомиться с тобой, — сказал Леон по-немецки.
После чего церемонно в лучших польских традициях представил нас друг другу и ушел. Оказалось, что девушку зову Люси. Она внимательно посмотрела на меня и Лайтмана, пожала нам руки.
— Рад нашему знакомству, — произнес я по-немецки заготовленную фразу.
— Я тоже рада, — ответила Люси.
Поговорили мы при помощи Лайтмана не более четверти часа. Возвратившись в барак, я долго не мог уснуть. Эта встреча вернула меня в довоенное время, заставила вспомнить, как я чувствовал себя в Ростове сразу по окончании музыкального училища: молодым и способным на многое человеком. А что, собственно, произошло? Поговорил с понравившейся мне девушкой. Только и всего. Уверенность, что восстание осуществится, появилась у меня после знакомства с Люси.
«Завтрашнее наше свидание станет у заключенных новостью номер один, — думал я. — Пусть обсуждают. Это отвлечет внимание от подготовки, которой нам вскоре предстоит заняться». Галлахер сказал: я подвергаю ее опасности. Он прав, если кто-то донесет, если будет провал, Люси станут допрашивать, как мою подругу. Она ничего не знает и не скажет, а ее молчание расценят как запирательство… Но в ту ночь я упрекал себя не только в этом. Встречаясь с Люси, я должен буду разыгрывать влюбленного, подавать ей надежду, иными словами, играть на ее чувствах. Я видел, что она готова мне довериться. И я оправдывал себя тем, что сделаю это ради освобождения шестисот человек.
27 сентября, пятый день.
Как обычно, в пять утра капо объявили построение и общую проверку. Женщины построились перед своим бараком. Мужчины собрались между двумя мужскими бараками, проверка проходила четверть часа, и нужно было стоять по стойке смирно, тот, кто переминался с ноги на ногу, получал удар плеткой. Проверка, как я догадываюсь, идет так долго, потому что эсэсовцы опасаются одиночных побегов, перед ними поставлена задача скрыть происходящее в лагере. Каждый побег, каждый свидетель — минус для их продвижения по службе. Вот они и ввели, по словам Галлахера, коллективную ответственность —
