Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт
Такая участь наверняка ожидала и тех, кто благодаря своему ремеслу получил отсрочку от смерти.
В тот день после работы Моник передал мне приглашение прийти в женский барак и рассказать о положении дел на фронте. Все узники были полностью отрезаны от информации, а мы, хоть и пленные, но приехали с востока, из Минского гетто, и знали больше.
25 сентября, третий день.
Вечером со мной в женский барак пошли Лайтман и Шубаев, солдат родом с Кавказа, горский еврей. Остальных красноармейцев я попросил остаться в нашем бараке, чтобы незаметно было, что он опустел. К нашему приходу женский барак был переполнен «старожилами» лагеря, среди них я заметил нескольких капо. К встрече подготовились, пол подметен, стекла протерты, чувствовалось, что здесь живут женщины. Вопросы задавались на идиш, мне их переводил Лайтман. Слушатели распределились по языкам, у каждой общины был свой переводчик, он тут же переводил мой ответ. От меня заключенные впервые услышали о разгроме гитлеровцев под Москвой, под Сталинградом, о партизанах в Белоруссии.
Встреча длилась часа два, не меньше. Вопросы касались положения на фронтах и хода войны: люди хотели знать, насколько удачно СССР противостоит Германии и на чью сторону склоняется чаша весов. Иногда реплики подавал Шубаев, он попал в плен позже меня и был осведомлен не хуже. Слушатели не хотели нас отпускать, и в конце концов Лайтман сказал, что нам нужно выспаться перед работой и мы уходим. После этого раздались аплодисменты, чего мы не ожидали. Я понял, что мы вселили в людей надежду и они благодарны нам за это.
Сразу после «политинформации» у меня состоялся разговор с Леоном Галлахером. Мы остановились перед входом в наш барак, Семена и Сашу Шубаева я попросил оставить нас наедине — свидетелей разговора не было. Я видел, что Леон мне доверяет, а у меня не было причин опасаться его и принимать за провокатора: Лайтман уже выяснил, что к администрации он, в отличие от капо, не приближен. Галлахер предложил спланировать общий побег и обещал помощь людьми, знающими местные порядки. Я посмотрел на него внимательней. Он не был похож на человека, который смирился и будет пассивно ожидать смерти. Быстро перебрав варианты, я сказал себе: «Ты же мечтал стать режиссером. Чем это не режиссура: поставить вооруженное восстание в натуральных декорациях? Другой попытки у тебя не будет…»
26 сентября, четвертый день.
Разговор с Лайтманом я отложил до утра. Шептаться в бараке было опасно. Утром Семен, прежде чем разрабатывать свой план, посоветовал узнать, были ли уже одиночные побеги и какие варианты ухода обдумывал Галлахер и его люди. Времени у нас мало, сказал Семен, уходить надо до холодов, пока не выпал снег.
Мы опять валили деревья на огороженной площадке, день прошел без особых происшествий, а вечером я встретился с Галлахером перед нашим бараком. Он подтвердил, что планы восстания и побега были. Когда он попал в Собибур, в столовой для немцев работали евреи. И тогда обсуждалась возможность отравить лагерное начальство быстродействующим ядом. Яд можно было бы синтезировать из лекарств, которые оставались в багаже жертв. Галлахер и несколько его надежных людей занимались сортировкой вещей, таким образом, все лекарства проходили через их руки. Яд могли бы сделать провизоры и профессиональные медики. В одной из мастерских, где работали польские евреи, им бы постарались создать условия. Речь шла о столярной, сапожной или слесарной мастерской, в механической мастерской работали евреи из Западной Европы, они держались особняком, и доверия между ними и «поляками» не было. Но этому плану помешал приезд в Собибур коменданта Майданека. Совершив инспекционный осмотр, он настоятельно посоветовал отстранить заключенных от приготовления пищи для эсэсовцев и охранников.
Второй обсуждавшийся план состоял в том, чтобы немцев убили узники-подростки, которым сохранили жизнь и использовали в качестве слуг, они имели доступ в дома лагерного начальства. Утром они приходили туда, чтобы подмести землю перед крыльцом и почистить обувь, днем выполняли разные мелкие поручения. После ликвидации лагерного начальства они принесли бы Галлахеру и его людям оружие, с которым те нападут на охранников. От этого сомнительного плана отказались— ослабленному мальчику 14–15 лет убийство взрослого сильного мужчины не по силам.
Третий план состоял в том, чтобы устроить подкоп из мастерской, которая ближе всех расположена к проволочному ограждению. Длина подкопа — порядка тридцати метров, рыть надо было бы не слишком высоко, чтобы не напороться на мины, и не слишком низко, где могли помешать грунтовые воды. Но куда спрятать такой объем вынутого грунта? И трудно было бы успеть пройти за одну ночь всем заключенным по узкому проходу, нашлись бы те, кто отказался, а кто-то из больных мог потерять сознание и закупорить лаз. Этот план тоже был отвергнут.
Обсуждалась также возможность вынести гранаты из сектора, где происходила чистка и восстановление трофейного советского оружия. В отличие от стрелкового оружия, гранаты компактнее, их не надо заряжать. Женщины могли бы пронести их под платьем. После накопления достаточного количества гранат ими хотели закидать во время обеда столовые эсэсовцев и охранников. Этот самоубийственный план был обречен на провал: неизвестно, сколько бы ушло времени на накопление, а долгая подготовка всегда чревата тем, что кто-то успеет заметить и донести. И неизвестно, какие из трофейных гранат сработали бы, среди них было много негодных.
Еще один план состоял в том, чтобы незаметно добыть в гараже несколько бутылок бензина и ночью или в обеденный перерыв поджечь склады одежды. В поднявшейся суматохе узники рвут ограждение в районе главных ворот и по железнодорожному полотну — оно не минировано — бегут в лес. Этот план требовал, чтобы все заключенные знали о предстоящем побеге и были к нему готовы. Нашлись два молодых варшавянина, готовых совершить поджоги. Но когда начали беседовать с узниками, несколько немецких евреев выступили против, сказав, что если случится пожар, они донесут немцам, кто его подготовил. «Пусть мы умрем через месяц, но вы хотите погубить всех нас прямо сейчас», — говорили они. В последний момент от поджога отказались.
Приемлемого варианта у Галлахера не было, но в ходе всех этих обсуждений накапливалась информация и отбирались готовые к сопротивлению, наиболее активные люди.
На вопрос об одиночных попытках побега Галлахер рассказал следующее.
Однажды, во время сильной грозы
