Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович
А когда брал Яша мандолину в руки, то пел всегда старинные нежные песни — те, что поют счетоводы и телеграфисты на дальних железнодорожных станциях в степи. Пел глухо, голоса не имел, слуха тоже, но заменял голос и слух чувством:
Ночь светла, над рекой
Тихо светит луна…
И когда пел, то нередко плакал. О ком он плакал, кому он пел? Он не говорил этого, но Милкин, который все знал, выяснил, что у Яши была невеста, полюбила другого, и плачет Яша оттого, что эти самые песни он пел невесте, которая полюбила другого. Так утверждал Милкин. А Яша не утверждал ничего. Он пел:
И блестит серебром
Голубая волна…
Два новых взрыва. Немцы пошли на штурм. Первый немец впрыгнул через пролом в магазин, за ним другой, третий. На ходу застрочили автоматами. Конец? Нет, не конец.
Лобакин бросил гранату.
Он работал трамвайным кондуктором в Москве, на маршруте № 17, в показательном мягком вагоне. Работал он превосходно, знал наизусть все остановки своего маршрута, заранее выкликал их названия и вообще был так предупредителен и вежлив, что пассажиры московских трамваев не могли нарадоваться на него. Он увлекался спортом, играл защитника в футбольной команде своего профсоюзного клуба. Играл он столь же хорошо, как и работал: с толком, воодушевленно, умело. Его давно хотели перевести в команду мастеров, однако тренер с сомнением говорил:
— Все отлично, но вежлив. Нельзя!
И на фронте он тоже был вежлив, все сидел в уголке и читал книжки, все рисовал заголовки для боевых листков и даже когда сердился на что-нибудь, то сердился тихо и вежливо. Только когда кто-нибудь из бойцов начинал с апломбом рассуждать о футболе, говорил очень резко, но в сущности тоже вежливо:
— Прости, но ты ни черта в этом деле не понимаешь! Ни бельмеса!
Немцы накапливались у пролома, осторожно продвигаясь вперед; не переставая работали немецкие автоматы. Вот немцы уже почти у прилавка, за которым укрылись Лобакин и Смигло. Конец? Нет, еще не конец. Яша бросил гранату. Взрыв. Стоны. Крики.
Немцы помедлили, потом стали опять осторожно подползать. Наконец они обогнули прилавок и кинулись на бойцов. Два взрыва — кондуктор и Смигло бросили гранаты прямо в немцев, метрах в пяти от себя. Вздыбился пол, раскололся прилавок, обрушился потолок. И все стихло. Молчание.
Это — конец.
Эх, скорее бы вечер, скорее бы вечер!
Да что с ним, с солнцем, сегодня? Оно чуть-чуть склонилось на запад и снова застыло, точно кто-то приклеил его. Только бы выдержать, не отступить!
А немцы все наседают, наседают. Нет уже ни Свиридова, ни Седых, ни Сафонова.
Не стало Серегина. Он оборонял амбулаторию, расстрелял все патроны, разбросал все гранаты, а когда немцы вломились в здание, сорвал с окна железную штангу с занавеской и кинулся на врагов. Его хотели взять живьем, накалились, — он раскидал немцев. Навалились опять, и опять он сбросил с плеч Этот тяжелый, хрипящий, кричащий, задыхающийся груз. Выхватил нож. Пуля свалила его. Но, уже падая, он размахнулся ножом: даже сейчас, с помутневшим сознанием, с меркнувшим светом в глазах, он думал только о том, чтобы убить немца.
Его опрокинули, топтали сапогами, били прикладами. Кто-то выстрелил в упор в сердце.
Немцы спихнули труп Серегина в канаву. И зашумела над конюхом родная трава, и глянуло ему в мертвый открытый глаз родное далекое небо.
Погиб политрук Парфентьев. Вместе с одним из взводов он пошел в контр-атаку на занятое немцами здание сельсовета. Немцев из сельсовета выбили, но в бою смертельно ранили политрука. Он лежал на плащ-палатке, и санитар возился над ним. Дело было в избе, где находилась пулеметная точка Кройкова. Когда Парфентьев пришел в себя, он увидел Кройкова, бившего короткими очередями из пулемета.
— Помираю, Кройков! — сказал политрук.
— Поживем, — нехотя откликнулся Кройков: он не любил врать, особенно перед лицом смерти.
— Ну как, Кройков? Не плохо деремся?
— Да лучше нельзя! — уже охотней ответил Кройков, хотя и хвастаться он не любил перед лицом смерти. — Лучше никак невозможно!
Так лежал политрук и смотрел, как работает за пулеметом Кройков. Казалось политруку, что прошло уже много часов с момента ранения, и слабая надежда, что, может, это еще и не смерть, что, может, действительно еще поживем, оживала в его сердце. Он видел широкую спину Кройкова, его затылок и на затылке крохотный хохолок, который смешно подрагивал при каждом выстреле пулемета. Он вспомнил, что вот точно так же, только без пулемета, лежали они вдвоем зимой, в снегу, когда Кройков несколько суток возил его, раненого, на лыжах — лежали и разговаривали о чем-то важном. О чем? Парфентьев долго не мог припомнить, а потом вспомнил.
— Кройков! Помнишь, я тебе о девушке Наде рассказывал?
— Помню.
— Выходит, так я ее и не встретил… Ни разу… За всю жизнь. Вот случай!
Кройков долго молчал и, щуря левый глаз, вонзал короткие стремительные очереди в переползавших дорогу немцев. И вдруг, без всякой видимой связи, сказал:
— Хороший вы человек, товарищ Парфентьев! Фронтовой. Большевик. Побольше бы нам таких, давно бы немцев побили.
— Что? — изумлении отозвался политрук. — Да я и полгода-то на войне не пробыл!
— Ну, ладно, у каждого есть свои мысли! — уже нехотя отрезал Кройков, потому что и спорить он не любил перед лицом смерти.
Но думать он любил. Он стрелял и думал о том, что вот жил скромный партиец Парфентьев, всю жизнь работал как сталинец, не жалея сил, и когда пришло время, стал драться с врагом как сталинец, до последнего вздоха. И сколько таких людей, воспитанных Советской Страной, партией, Сталиным! И что было бы сейчас с Россией, если бы не они!
Солнце склонилось к западу. Но, уже приблизившись к макушкам деревьев, оно опять словно прилипло к небу, озаряя поля желтым светом. Только бы выдержать, не отступить! Отбили сельсовет, амбулаторию, потом немцы опять взяли амбулаторию, и во второй раз рота высадила их оттуда. Но силы роты слабели. Не стало чертежника Прохорова, колхозника Милкина, убили портного Федосеева — того, что подштопывал всей роте обмундирование и умел пришивать пуговицы, как никто.
Пулемет Кройкова, установленный в подвале избы, контролировал важный подступ к сельсовету, и Петр перенес свой командный пункт в этот подвал. Отсюда ясно была видна улица. Немецкие трупы устилали ее. Они лежали в
