Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович
— Саша! — сказала мать. — Ох, Сашенька, милый ты мой, ох, родимый! Ох, Сашенька, Саша!
И горько и неутешно заплакала, прижавшись лицом к столу.
А Серегин продолжал вколачивать гвозди в доски. Вколачивал резкими, тяжелыми, прямыми ударами, без отдыха. Гимнастерка его пристала, и на лопатках обозначились темные пятна от пота. Работал он молча, часто и трудно дыша. И только однажды, когда мать особенно громко завсхлипывала и застонала, вдруг оторвался от молотка и гвоздей и яростно произнес, обращаясь неизвестно куда, в темное, слепое от ночи окно, в самую ночь, бесившуюся за стеной, насвистывавшую в проводах, колотившуюся о ставни:
— А, ты детей убивать, подлец! Детей убивать!
И опять застучал молотком.
Ночь шла своим чередом. Это была зимняя вьюжная ночь, грозная ночь войны, пронизанная вспышками залпов и тусклым кровавым светом пожарищ. Где-то далеко выла и лаяла собака. Кто-то быстро прошел под окнами, шаги проскрипели и стихли. И снова, как кулаком, ударил по крыше ветер.
А мать все плакала, плакала.
— А, ты детей убивать, подлец! Детей убивать! — бормотал, вбивая гвозди, Серегин.
Ярость его росла. Все то огромное, что передумал он за последние месяцы, все то ужасное, что испытал его мир, столкнувшись с миром немца, выкристаллизовалось сейчас в одно великое и всепоглощающее чувство — в ярость.
«Бить его! — лихорадочно думал он, орудуя рубанком. — Бить, бить, бить! Выбить из него сердце, печенку!»
Он продолжал пилить и строгать, бледный, как полотно. Погибала его душа, обожавшая тишину, строгая и спокойная, и на смену ей вырастала другая душа: ярость. Это была ярость русского человека, бескрайная, как и его доброта, та ярость, которой не умерить ничем, для которой не существует преград, которая переплывет моря, взберется на кручи, пройдет сквозь огонь, которую не сразить пулей, не сдавить петлей, не четвертовать!
На рассвете Серегин закончил сколачивать гроб; мать положила туда мертвого ребенка. Крестясь, они стояли вдвоем возле гроба — огромный бледный Серегин и маленькая сухонькая мать.
Потом Серегин надел телогрейку, шинель, собрал инструменты, вымел опилки и стружку, протянул шершавую руку и сказал:
— Ну, прощай! Прости, если чем обидел.
Прямо из избы он пошел к Петру, командиру роты.
— Прошусь на разведку к немцам в тыл, — сказал он, — разрешите, сделайте милость.
— Что это вдруг? — удивленно спросил Петр, вглядываясь в него.
— Они детей убивают, — сказал Серегин. — Прошусь на разведку к немцам в тыл.
— Придет время — пойдешь. Сейчас не нужно.
— Прошусь к немцам в тыл, — снова сказал Серегин. — Они детей убивают!..
* *
В Петровке дивизию догнала почта, и Кройков получил от Варвары письмо.
«Здравствуй, Кройков! Ну как ты там действуешь? Немцев бьешь? Меня не забыл? Я тебе выменяла хорошего табаку — отдала шерстяные чулки. Ничего, прохожу в портянках. Завтра мы уходим далеко. Конечно, правду сказать, страшновато, ну да ладно — не пропаду. Очень хочется повидаться с тобой. Очень. Хороший ты человек, Кройков, есть в тебе что-то такое, чего не понять. Но что-то очень хорошее. Кстати, как моя штопка? Не обносился опять? Вообще напиши, что тебе нужно — достану.
Ну, прощай. Много писать не умею, да и нет смысла. Помни Варвару, может, когда и встретимся. Не так уж много хороших людей на свете, не может быть, чтобы всех их поубивали. Скучно мне без тебя. Понял? Дура, что написала, а скучно. Ну да ты не заносись, не воображай о себе и никому не показывай это письмо. Слышишь? Жму руку. В.»
Кройков долго писал ответ, черкал, опять писал, пять черкал. Наконец написал то, что нужно: серьезное, немногословное письмо.
«Пишет Кройков. Варя, я получил ваше письмо. Варя, я все думаю о тебе. Идет день — я думаю, идет ночь — я думаю. Варя, вы спрашиваете о штопке. Спасибо, все цело. Табак зря меняли — чулки пригодятся. Варя, вы пишете, что не убьют. Это как сказать. Но если, Варя, тебя убьют, так я сам не свой и нет для меня тогда света. Понимайте, как знаете.
Моя жизнь обыкновенная. Воюем. Варя, хорошо бы после воины нам уехать — может, ко мне в Сибирь или в какой-нибудь город. Варя, я все думаю о тебе.
С фронтовым большевистским приветом. Ваш Тимофей Кройков».
Кройков запечатал письмо, отнес старшине, выполнявшему должность почтаря, и сурово сказал:
— Не потеряй. Письмо важное.
— Не потеряю.
Старшина взял письмо, положил в сумку и пошел к машине, поскрипывая валенками по снегу. Кройков окликнул его:
— Самохин!
— Чего?
— Письмо-то не потеряй!
— Да ладно! — досадливо возразил старшина. — Не один ты писатель. Все пишут. Не потеряю.
Глава 10
Пройдя около сотни километров по снеговой целине, дивизия Перемитина пробила дорогу для остальных подразделений армии, и значительная группировка врага попала в окружение. Задача, казалось, была выполнена. Однако, несмотря на жестокое сопротивление немцев, с которым дивизия встретилась в последние дни, Перемитин по всем данным видел, что на севере, примерно по линии Крестцы — Доезжалово, в непроходимом, как казалось немцам, лесу, имелась лазейка, проникнув сквозь которую можно было еще глубже просочиться в расположение немцев, вбить новый глубокий клин.
Эту-то операцию и замышлял Перемитин. Но комиссар дивизии Турухин решительно возражал против нее. Он мотивировал свое мнение тем, что задача, поставленная командованием, дивизией выполнена, что бойцы устали, что потери и так велики, что надо отдохнуть, оправиться от похода, подождать пополнения. Кроме того, Доезжаловский лес, с его крутыми подъемами и спусками, был в зимних условиях действительно непроходим.
Соображения были вески и дельны. Однако они имели свои слабые стороны, и за эти слабые стороны ухватился Перемитин. Ждать? Но если ждать, то немцы замуруют лазейку. Потери? Но потери будут несравненно значительнее, если, лишившись инициативы, дивизия будет стоять под ударами. Задача выполнена? Относительно. Важна идея приказа командования, и командир обязан действовать так, чтобы осуществить эту идею до конца. Лес непроходим? Этот вопрос надо выяснить, послав опытных разведчиков.
Обсуждение этого вопроса было прервано приездом политрука Парфентьева, вызванного к Турухину совместно с комиссаром полка.
Перемитин и Турухин жили в походе в одной вырытой под снегом землянке, и Перемитин волей-неволей прислушался к разговору Турухина с Парфентьевым.
Турухин был недоволен Парфентьевым. Согласно докладу инструктора политотдела, план массовой работы не выполнялся политруком во время похода. Так ли
