Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

Привалов, разминая натруженные ноги, босой ходил по холодному крашеному полу и внимательно прислушивался к далёким разрывам. Мысленно он снова и снова проверял себя — всё ли сделано. Неужели его расчёт окажется ошибочным? Нет, не может быть… Нельзя же в самом деле располагать на то, что немцы пойдут слева — там рядом болото, танки неминуемо завязнут. Они вынуждены будут пойти справа, а здесь их есть кому встретить. А вдруг немцы начнут без артподготовки? Нет, спать безусловно не придётся, в любую минуту может быть звонок от Макарова. Хорошо бы сейчас. Чем скорей это начнётся, тем лучше, — ожидание изматывает.

Привалов искоса посмотрел на Трубникова. Тот ещё не спал и, кажется, спать не собирался. По его лицу и по неподвижному взгляду, устремлённому в потолок, трудно было понять, о чём он думает. Может быть о предстоящем бое, а может совсем о другом: о родном Минске, о семье.

«Семья… Мне хорошо, у меня и родители живы-здоровы, и друзья меня не забывают, а каково ему? Может, и матери уже нет в живых. За всю войну — ни одной весточки. — Привалов медленно дошёл до порога, круто повернулся. — Друзья… Да, Зоя не напишет неправды. Ах, Ольга, Ольга!.. Впрочем, какое мне дело до неё? Я же дал слово не вспоминать больше о ней». Он досадливо поморщился. С некоторых пор Привалов не переставал злиться на себя за то, что не может вспоминать об Ольге спокойно, так, словно у него никогда не было с ней близких отношений.

«К Макарову, что ли, пойти?» — сказал он себе, чтобы начать думать о другом, более важном и нужном, но, взявшись за сапоги, тут же бросил их, подошёл к Трубникову и почему-то тихо спросил:

— Ты чего, Саша? О доме загрустил, а?

Казалось, Трубников ждал этого вопроса. Повернувшись к Привалову, он заговорил горячо и проникновенно:

— Да, я давно хотел рассказать тебе. О доме, о матери я вспоминаю каждый день, но не только об этом. Меня волнуют и другие воспоминания. Без них я почувствовал бы себя страшно одиноким… Чаще всего мне вспоминается один летний солнечный день, веранда в цветах. Кругом тишина — и вдруг её голос. Я слышу его и теперь, стоит лишь закрыть глаза. Нет, это удивительно! Ты поверил бы мне, если бы хоть раз увидел эту девушку. Это такое чувство… Я не знаю, как объяснить… На всю жизнь! Я любил её — и больше всего боялся, чтобы она или кто другой не узнали об этом, Мы были хорошими друзьями, и, я не хотел отпугнуть её от себя преждевременным признанием. Я был счастлив уже тем, что слышу её, говорю с ней, сижу в классе за одной партой. А сейчас я счастлив воспоминаниями об этом. Грустно только оттого, что она, возможно, так никогда и не узнает о моём чувстве.

— Почему же не узнает? Помирать, что ли, собрался, — улыбнулся Привалов, присаживаясь на лавку.

Трубников покачал головой.

— Не в этом дело. Вот уже два года я ничего не слышал о ней. Где она? Может быть, погибла при отступлении, может, осталась в оккупации, а может, вот так же где-нибудь воюет, как мы с тобой. Война раскидала всех друзей юности. Где и когда будут встречи? И будут ли они?

— Будут, — сказал Привалов, хотя именно сейчас был меньше всего уверен в этом, и, подумав, добавил: — Только будут и новые встречи, Саша.

— Конечно, — подтвердил Трубников. — Сколько новых друзей появилось у каждого за войну. И у неё, наверно, есть новые друзья… Да, мы здорово изменились за эти годы. Я сужу по другим, по себе судить трудно. Знаешь, она мечтала об институте, о большой жизни, — как и все мы. А пришлось воевать…

Привалов больше не улыбался. Слушая Трубникова, он испытывал странное чувство, похожее на зависть к товарищу, к его искреннему волнению, к воспоминаниям, которых у него, Привалова, уже не могло быть.

Он опять против воли подумал об Ольге, и глухое раздражение, до сих пор сдерживаемое, прорвалось наружу.

— Грёзы юности, Саша. Пора бы уж тебе проще смотреть на жизнь, — заговорил Привалов, избегая смотреть Трубникову в глаза. — Я вот тоже был счастлив воспоминаниями, а сейчас они только мешают мне. Разочарование в юношеских идеалах, оказывается, тем тяжелее, чем дольше мы в них верим. Лучше, пожалуй, любить рассудком, чем одним сердцем, — по крайней мере, тогда меньше шансов ошибиться.

— Если бы любили только головой, а не сердцем, любви не было бы, — убеждённо сказал Трубников. — Я чувствую, сердце не может меня обмануть. Для меня теперь эта девушка всё — прошлое, настоящее и будущее. И если бы её не было…

— То пришлось бы её выдумать? — усмехнулся Привалов.

— Ладно, прекратим этот разговор, — холодно произнёс Трубников, снова ложась на спину. — Жалею, что я его начал, мне почему-то казалось, что ты меня поймёшь.

— Обиделся? — Привалов неловко взял Трубникова за руку. — Саша, друг ты мой, я же понимаю. Всё понимаю, чудак ты этакий, и завидую твоему счастью, — тебе и воевать так-то легче. А меня вот любимая девушка бросила, я и раскис. Я для неё, видишь ли, оказался человеком заурядным, да и неизвестно ещё, останусь я жив или нет. А годы, как говорится, идут… — Привалов махнул рукой и отвернулся.

Трубников мгновенно поднялся на локте.

— Я не знал об этом, Николай, извини, — с ноткой удивления сказал он. — Почему ты молчал до сих пор?

Привалов торопливо натягивал сапоги.

— Я хочу забыть о ней, Саша, потому и молчал. — Желая прекратить неприятный разговор, он добавил: — Пойду к Макарову, не нравится мне эта тишина. А ты ложись и спи. Потом некогда будет.

— Не хочу. Я не очень устал.

— Брось, по себе знаю. А впрочем, есть и для тебя дело. Машины у нас все в деревню стянуты?

— Помпотех все сюда подогнал. Думал, что мы вперёд пойдём, а теперь, пожалуй, опасно их здесь оставлять.

— Вот именно. Надо увести весь транспорт за насыпь, и поскорее. Займись этим, Саша. Деревню немцы насквозь просматривают. Обстрел будет точный.

— Хорошо. Сейчас вызову помпотеха, а потом — к вам, мне тут делать нечего.

Привалов не успел ответить.

*

Близкий разрыв потряс стены избы, лопнула в оконных рамах бумага. С потолка посыпались опилки. Коротков, дремавший возле дверей, вскочил, поправил на голове пилотку, выглянул наружу.

— По деревне бьёт, — сказал он.

Застегнув ремень, Привалов выбежал на улицу. Дорога, с засохшей после дождя глубокой колеёй, за околицей круто взбегала на бугор, исчезая за ним. На бугре, слева и справа, взмётывались фонтаны взрывов. Над