Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович
— А почему так вышло? Потому, что плохо воюем. Очень плохо воюем! — серьезно и веско проговорил Кройков. — Затылок чешем! Беспорядка-то одного сколько, беспорядка! — вдруг резко выкрикнул он. — Пошлют какого-нибудь бойца в штаб за делом, а он идет, скот, прохлаждается, папироску запаливает! А почему, почему? Потому что есть замечательные ребята, а есть так — пыль, плясуны. Вот они и показывают себя, плясуны: бегут! Бегут, чорт бы их взял с их матерью! — крепко выругался Кройков, помолчал, вытер кулаком пот и уже спокойно сказал:
— Человек должен свои долг знать. Если ему сказано стоять — должен стоять, сказано итти — должен итти… А у нас? Скажешь какому-нибудь раззяве «стой», он идет, скажешь «иди», он стоит. Воспитали! С самой школы ему все: ах, умненький, ах, хорошенький, ах, ах, ах! — заахал сердито Кройков. — Вот он и вырос — умненький. Разве он может долг понимать! Ему музыку подавай — спляшет. Это он может! А воевать? Нет. Хватит! Этак всю советскую землю можно провоевать! — вдруг резко и гневно сказал Кройков и хлопнул по нарам шершавой, мускулистой ладонью. — Да погоди, погоди! — сердито крикнул он старшине, который вошел в землянку с термосом и котелками. — Погоди с ужином, дай доклад кончу!
Он примолк, собираясь с мыслями, прерванными приходом старшины. Стояла мертвая тишина, — видимо, речь Кройкова произвела на бойцов сильное впечатление.
— Вот, братцы, какое дело! — сказал Кройков. — Стонет народ под немцем, сильно стонет, и много немец разрушил нашей земли, много всего пожег, порубил… А теперь баста! Есть приказ страны, партии, товарища Сталина. Вперед! — есть приказ. Завтра с утра наступление. Завтра, товарищи, пойдем советскую землю освобождать. Будет тут и кровь, и горе, и раны — все будет! Ничего не поделаешь — долг, присяга, надо итти. И мы пойдем! — крикнул он. — А если какой танцор побежит, так ему пуля в спину! Будем, товарищи, драться, как большевики, покуда в нас кровь, а кого из наших убьют, так тому честь и вечная слава!
Кройков умолк, снял карту Европы, свернул ее в трубку, рассучил рукава, застегнул пуговички на запястьях и взглянул на слушателей.
— Вот и весь доклад! — сказал он вдруг растерянно и смущенно.
Ужинали чинно, без шуток: доклад очень понравился. После ужина стали просить Кройкова спеть сибирские песни — он был мастак по этой части. Кройков долго отнекивался, — он был недоволен собой, его доклад казался ему самому сбивчивым и неполным. «Далее о международном положении не сказал и о немецких зверствах», — досадливо думал он.
— Нет, нет, спой! — твердил Милкин, тот самый боец, которому Кройков сделал замечание. — Спой про то, как охотник в тайге заблудился да сорок дней проблуждал.
— Ну, разве про это, — нерешительно согласился Кройков и начал тихонько петь.
Странная песня! Не было в ней ни ясной мелодии, ни припева, но слушали ее, затаив дыхание. Необозримость сибирских лесов, гул ветра, запах хвои и дождя — в ее причудливо сплетающихся словах. Идет среди этих вековых деревьев сибиряк-охотник. Сколько дней он уже идет? Много дней. Бьет его ветер, хлещет дождь, нападает на него дикий зверь — все ничто этому человеку! Силы оставляют его, он падает, он ползет. Но ползет и ползет — не сломишь его! И опять ветер, и опять дождь, и уже вышли патроны, и нападает на него стерегущий во тьме враг, и долго катаются они по ночной траве в смертной борьбе. Враг убит, и опять идет вперед человек.
Он дойдет, добредет,
Не горюй, жена, он к семье придет!
Так кончается песня.
Какая мощь в этой протяжной широкой сибирской песне! Да есть ли сила на свете, которая сломит народ, сложивший такую песнь!
* *
Еще затемно начала бить наша артиллерия, и бойцы, ежась той незаметной дрожью, которая происходит от нервного ожидания, холодного утра и короткого прерванного сна, глядели туда, где вспыхивали желтые шары пламени и куда им сейчас предстояло итти.
Командир отделения, высокий Перчаткин, стоя за деревом, то и дело поглядывал на ручные часы и всматривался в лица своих бойцов быстрым, ободряющим взглядом сообщника, точно говоря: «Ну, вот сейчас!.. Терпение, терпение!.. Теперь скоро… А холодно, чорт побери!..»
Чем ближе к сроку, тем медленней и медленней двигались стрелки часов и на последних пяти минутах завязли настолько, что Перчаткин в нетерпении отвел от них глаза, задумался о чем-то, и когда опять посмотрел на циферблат, то выяснил, что уже просрочил полминуты.
— Вперед! — торопливо и резко скомандовал он.
Быстрым шагом, почти бегом, используя скрытые подступы, переступая валенками по примятому передними рядами снегу, бойцы отделения двинулись вперед, на запад. Первые две сотни метров отделение прошло без помех, но затем, как только бойцы вышли из леса, противник начал сильный прицельный минометный и пулеметный обстрел. До рубежа накапливания для атаки, намеченного командиром роты, оставалось метров четыреста — местность была открытая. Ввиду мощного огня противника Перчаткин применил короткие перебежки по одному. Каждый боец с выходом на рубеж перебежки немедленно окапывался, то там, то тут над белой равниной вздымалась блестящая снежная пыль, точно проплывал крохотный, сиротливый дымок.
«А не плохо пока дело идет!.. Совсем не плохо! — думал Перчаткин, намечая глазами новый рубеж перебежки и первым, согнувшись, подбегая к нему. — Теперь уже недалеко, вот, совсем недалеко!» — соображал он, падая в снег и чувствуя, как плотная морозная пыль обдает его горячее лицо.
Мина хлопнула совсем рядом, взрывная волна повернула Перчаткина на бок. Тут же быстро-быстро зачиркало по снегу что-то крохотное, невидимое, жужжащее. «В меня пулеметом бьют!» — подумал он, вжимаясь всем телом в снег. Новый разрыв. Мелкие острые брызги хряснули и рассыпались на руке Перчаткина.
— Эге! — громко сказал он. — Этак и помереть можно! Сыпет, чорт! — Он взглянул на руку и убедился, что разбилось стекло на часах.
«Ну вот еще новости! — досадливо подумал он. — Где я теперь стекло-то найду? В Москву, что ли, ехать? Да как же это я его так, честное слово!»
Вскоре отделение попало под артиллерийский налет, но Перчаткин, не растерявшись, смелым броском вывел его из-под огня.
— Ей-богу, не плохо! — вслух сказал он, впрыгнув в овражек, назначенный рубежом накапливания для атаки. — Ай да Перчаткин!.. Ну молодец, знает дело!
— Чего это? — переспросил впрыгнувший тут же за ним боец Сафонов — тот самый, что ухаживал однажды в Тамбове за продавщицей парфюмерного магазина.
— Да ничего, так, мысли, — смутившись, сказал Перчаткин. — Вот стекло на часах разбил, — добавил он, радуясь возможности перевести разговор на другую тему, — где я его теперь починю! В
