Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович
— Какого взвода?
Кройков бойко ответил, встав и держа за ушки тяжелые походные сапоги.
— Почему без сапог, когда находитесь на виду у врага? А что, если немец сейчас пожалует?
Кройков не сумел ответить. Он стоял и глядел куда-то вбок, в то время как политрук Парфентьев смотрел на него понимающими, соболезнующими глазами.
— Каждый боец должен это понимать, — сказал комиссар, — партийный и беспартийный… Ты беспартийный?
— Партийный, — упавшим голосом ответил Кройков.
— Партийный? — комиссар изумленно посмотрел на Кройкова. — Вот уж не похож на партийного! Тем более, — строго добавил он, — надо быть примером для других, а не распускаться. Как фамилия?
— Кройков.
— Кройков? — комиссар еще более изумился: так вот он, тот знаменитый Кройков, который один встретил два вражеских танка, получил орден, и сегодня опять отличился в бою, и снова будет представлен к награде.
Подошел командир дивизии.
— Кройков? — спросил он. — Привет, Кройков! Что, ноги греешь?
— Грею, — уныло сказал Кройков.
— Грей, грей! — произнес Перемитин. — Ишь, натружены ноги-то, жилы выступили, — добавил он, сердито косясь на комиссара. — Ты бы их помассировал, — промолвил он, наклоняясь над ногами Кройкова.
— Помассирую, — сказал Кройков, не зная, куда девать голые ноги.
— Так, так, действуй, действуй! — произнес Перемитин и выпрямился. — Спасибо вам всем, друзья, за сегодняшнее дело. Отлично работали. И командиру и политруку вашему особое спасибо.
Обратно Перемитин и Турухин ехали молча. Турухин был человеком знающим, много работающим, но одним из тех, которых зовут «начетчиками». Он никак не мог приложить свои книжные знания к тому огромному потоку людей, с которыми ему приходилось иметь дело.
Перемитин знал это. И теперь, сидя рядом с комиссаром, испытывал острое желание чем-нибудь уколоть его. Он долго молчал, а потом сказал, как бы мимоходом, почти равнодушно:
— А мне нравится этот новый политрук у Котельникова. Жизнь понимает. Люблю таких.
Комиссар вздохнул и, не желая вступать в прямое пререкание с командиром дивизии, ответил:
— Ничего… Впрочем, надо еще проверить, каков он будет в работе, — добавил он уже более резко. — Какой-то он мешковатый, разболтанный… штатский… Вот сегодня эта история с сапогами.
Перемитин раздраженно отвернулся, и больше за всю дорогу они не промолвили ни одного слова.
Приехав, Перемитин доложил штабу армии обстановку. А через двадцать четыре часа — в ночь на 5 декабря — пришел шифрованный приказ Ставки об общем наступлении на немцев под Москвой.
Глава 7
Пятого декабря вечером приказ Ставки был доведен до сведения командиров рот. Сотни политработников направились во взводы и отделения, чтобы разъяснить бойцам сущность этого приказа.
Политрук Парфентьев назначил коммуниста Кройкова для беседы со стрелковым отделением сержанта Перчаткина. Блиндаж отделения помещался на самой опушке, был просторен, обшит сосновыми досками, и когда Кройков вошел туда в своей длинной, не по росту, шинели и в шапке, из-под которой оттопыривались уши, он застал бойцов надрывающимися от смеха. Хохот происходил оттого, что боец Сафонов смешно и картинно рассказывал, как он ухаживал в городе Тамбове за продавщицей парфюмерного магазина:
— Зашел, мыло купил… Вышел, за углом постоял, зашел — опять мыло купил… Третий раз вышел, зашел — снова мыло… Смеется, шельма! «Зачем, — говорит, — вам, боец, столько мыла?» — «Да я, — говорю, — кажный час в бане моюсь!..»
Хохот.
— А в другой день на помаду кинулся. Пять штук помады купил, сдохнуть на месте! Покупаю и на ее гляжу, покупаю и на ее гляжу… Глазки закатывает, соображает!.. «К чему, — говорит, — вам, боец, столько помады?» — «Да я, — говорю, — себе губки мажу после кажной цыгарки…»
Успех рассказа превзошел самые гордые ожидания рассказчика, и он удовлетворенно моргал глазами.
Вмешался Зинялкин: он не переносил чужого успеха.
— Да, да, бывает, случается, — заговорил он быстро и оживленно, стараясь сразу же обратить на себя внимание аудитории. — Вот, скажем, в Борисоглебске я за бухгалтершей ухаживал… Деловая такая бухгалтерша, в очках…
Выслушав повествование о бухгалтерше и посмеявшись так, что нос у него покраснел, на лбу выступили капли пота, Кройков снял шинель, расправил под поясом складки на гимнастерке и веско сказал:
— Ну, так… Смеху конец. Теперь я буду говорить, а вы слушать.
Бойцы, переговариваясь и все еще пересмеиваясь от лихого рассказа Зинялкина, расселись по нарам и складным табуретам. Кройков не спеша развесил на стене большую, наклеенную на холсте, разноцветную карту Европы. Потом, все так же не спеша, засучил рукава гимнастерки, как бы собираясь начать какую-то сложную хирургическую операцию.
— Товарищи! — сказал он, щурясь и вытирая кулаком лоб. — Вот она, тут перед вами, Европа. Вот тебе Франция, — он обвел черту французских границ своим заскорузлым пальцем, — вот тебе Германия… Тут, под низом, Италия… А вот это мы, Сесесеэр, Россия… Не возись, Милкин! — сердито прикрикнул он на молодого, пошевелившегося и оглянувшегося зачем-то бойца. — С тобой разговариваю, не с дверью…
Он помолчал, точно отделяя те серьезные, значительные мысли, которые занимали его, Кройкова, от образа легкомысленного Милкина, нарушившего ход этих мыслей, и продолжал:
— Каково положение на сегодняшний день? Положение худо, товарищи, худо, очень плохое, — сказал он и покачал головой так грустно и сокрушенно, что все молча и сосредоточенно уставились на него. — Почему же так худо? А потому, что немец в Белоруссии, на Украине, в Крыму и подходит к Москве. Что тут делать, а? Как тут быть?
Он проговорил это и, точно ожидая ответа, сел на уголок нар, не спеша вынул кисет, свернул папиросу, закурил и выпустил пышный клуб дыма. Слушатели следили глазами за каждым его жестом и сосредоточенно молчали.
— Да, тут призадумаешься! — одобрительно и серьезно сказал Кройков. — Столько лет строили, мучились, от куска хлеба отказывались — и нате! Вот ты, Лузарек, Кузнецк строил? — обратился он к одному пулеметчику, вздрогнувшему от неожиданности. — Строил! А я Днепрогэс строил.
— Да ты разве на Днепрогэсе был? — прервал его чей-то голос из глубины землянки.
— Был! — ответил Кройков, и все почему-то внутренне удивились тому, что Кройков строил Днепрогэс, как удивлялись люди, узнавая, что Кройков партийный. — Был! Плотником-бригадиром. Все видел. Видел, как народ на морозе бетон клал… Все видел, и холод, и голод. Сам в тридцать пять градусов опалубку делал… И вот теперь — где Днепрогэс? Нет Днепрогэса! Страдал народ, мучился, а немец все слопал в свое удовольствие.
Он снова не спеша загасил цыгарку, затянул шнурочком кисет, спрятал в карман, и все опять молча следили за каждым его движением, точно спрашивая себя, как же это так вышло, что отдали немцу Днепрогэс, где так тяжко трудился народ и работал Кройков, такой спокойный и рассудительный.
И, видно, у
