Мобилизованный: задача выжить - Артемий Тихий
В июне 2023 года произошло событие – «Мятеж Пригожина», которое явилось коротким, но тяжёлым ударом.
Новость о том, что «вагнеровцы» захватили Ростов и движутся на Москву, достигла и нашей рощи в Курской области. Мы, мобилизованные, стоявшие здесь для защиты рубежей, получили шокирующий приказ: быть готовыми к возможному маршу «на защиту Москвы».
Настроения разделились. Для многих это был шок – возможно, завтра придётся стрелять в тех, кто ещё вчера считался героями фронта. «Они же наши…», – с недоумением говорили в строю.
Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Мятеж свернули, Пригожин уехал в Беларусь.
Через три дня мы вернулись к своим задачам на границе. Но осадок остался. Абсурдная ситуация стала ещё одним ярким символом той «великой лжи», в которой все мы существовали, где реальность постоянно расходилась с официальными отчётами. Мы снова почувствовали себя пешками в большой игре, правила которой могли поменяться в любой момент.
Именно в тылу я столкнулся с самым страшным врагом. Не с диверсантами, не с артиллерией, не с дронами-камикадзе. Я столкнулся с ржавчиной, которая разъедала армию изнутри. С равнодушием.
Оно было везде. И среди солдат, и среди командного состава. И, к моему ужасу, таких было большинство.
Я пытался заниматься с новичками, которые прибыли к нам на ротацию. Объяснял азы тактики, работу с картой, с прибором ночного видения. И видел в их глазах пустоту. Полное, тотальное безразличие.
– Братец, ты понял, как определяется расстояние по сетке бинокля? – спрашивал я одного парня, мобилизованного, судя по всему, из какого-то офиса.
– А… Ну, в общем, да, – бормотал он, глядя куда-то мимо меня. Его звали Олег, он всем своим видом показывал, что хочет только одного – чтобы его оставили в покое.
– Повтори.
Он не смог. Ему было неинтересно. Ему было всё равно. Он не хотел думать, развиваться, учиться. От слова «совсем». Он был винтиком, который ждал, когда его куда-то ввернут или выбросят за ненадобностью.
Но хуже всего было то, что эту же позицию я встречал и среди офицеров. На одном из занятий на полигоне, куда свозили всех свободных от нарядов, я пытался отработать с одним из отделений алгоритм действий при артобстреле. Мы ползали по-пластунски, я показывал, как быстро оборудовать укрытие, как менять позицию. Старший лейтенант из соседнего батальона, наблюдая за этим, усмехнулся и сказал мне, искренне не понимая:
– Тихий, зачем ты с ними это отрабатываешь? Замучаешься. Они же всё равно забудут. Да и кому это надо? Наверху же главное, чтобы журнал заполнили, что занятие проведено. А чему ты их там научил – никому не интересно. Провел два часа по плану, поставил галочку – и свободен. И они свободны. Все довольны.
Я онемел. Я смотрел на него и не видел в его глазах ни злобы, ни сарказма. Только спокойное, устоявшееся равнодушие. Позывной его был Лютый, и был он, по сути, хорошим парнем. Он не воровал, не пил, не хамил начальству. Он просто… не делал ничего. Ничего настоящего.
И вот в чём главный ужас. Такой человек не говорит «нет». Он не спорит, не конфликтует, не саботирует открыто. Он просто… ничего не делает. Он пустота. Он вакуум, в котором гаснет любая искра энтузиазма, любая попытка сделать что-то хорошо, по-настоящему. Он создаёт иллюзию деятельности, имитирует присутствие, но в решающий момент под ним проваливается любая, самая прочная конструкция.
И самое чудовищное в оправдании таких, как он: «это никому не нужно наверху» – это то, что они сами и становятся причиной этого «не нужно». Своим безразличием они сами же и создают ту реальность, в которой любое начинание, любой порыв обречены на провал.
Как известно, дьявол кроется в деталях! Равнодушие – это не личная слабость человека, а закономерный продукт системы. Системы, которая опирается не на конечный результат, а на красивую отчётность.
Солдат, который зазубрил устав, но не может применить его в полевых условиях, получает «зачёт». Командир, который провёл «галочное» занятие для проформы и красиво по нему отчитался, считается исполнительным и рачительным хозяином. А тот, кто, как я, пытался добиться сути, научить, донести смысл, зажечь в подчинённом искру профессиональной гордости – тот потратил время впустую. Потому что в отчёте не будет графы «зажечь искру».
Так и рождается великая ложь, которую мы все вынуждены обслуживать. Мы начинаем жить в двух параллельных реальностях.
«Реальность отчётов», где все планы «выполнены на 100%», показатели «достигнуты», а тренировки «прошли успешно».
«Реальность фактов», где навыки не отработаны, проблемы не решены, а мотивация исчезает быстрее, чем высохли чернила на бланке донесения.
Каждый солдат, каждый офицер, оказавшись в этой гигантской машине лицемерия, стоит перед выбором: бороться или сделать вид. В первом случае система подавит. Ведь она настроена на перемалывание инакомыслия, пусть даже это инакомыслие называется здравым смыслом. Можно сделать вид, поставив свою «галочку», спокойно получить зарплату и сохранить нервы.
Подавляющее большинство и выбирает второй путь. Это не трусость. Это инстинкт самосохранения. И система, сама того не желая, выращивает целую армию циников и равнодушных. Ей проще иметь дело с «послушными винтиками», которые вовремя подают рапорта, чем с мыслящими людьми, которые могут потребовать перемен.
К началу июля полк под командованием полковника Узбека в основном выполнил задачу по занятию обороны. И командование, к всеобщей радости начало массово предоставлять отпуска. Это событие по значимости превосходит День рождения и Новый год вместе взятые. Лица у солдат стали светлее, появились улыбки, оживление.
– Ура-а-а! Домой! – кричал Мангуст, размахивая отпускным билетом. – Мамка, накрывай стол, сынок голодный возвращается!
Я в отпуск не пошёл. Не из-за героизма, а потому что не мог оставить взвод с грудой неразобранных бумаг и новым пополнением. Но мне, как командиру, разрешили съездить в ближайший город на трое суток, куда приехала жена.
Эти три дня были глотком другой жизни. Чистая постель, горячая вода из крана, еда, которую не нужно варить на горелке. И она – моя любимая. Первые сутки мы просто молча держались за руки, как будто боялись, что это сон. Но она смотрела на меня всё внимательнее и тревожнее.
– Ты… другой, – сказала она на второй день, когда мы сидели в кафе. – Ты не мой «прошлый». Ты смотришь на мир иначе. Ты даже сидишь иначе – спина прямая, взгляд… цепкий. Ты стал жёстче, совсем военным.
– Просто устал, – попытался я отшутиться.
– Нет, – она покачала головой. – Это не усталость. Это… переплавка. Тебя переплавили там в своей
