Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II - Александр «Писатель» Савицкий
— Война, наверное, как ширево — умеет ждать, — кивнул еще один боец, ехидно улыбаясь своими бескровными губами.
— А кто самый страшный? — спросил первый.
— Страшнее всех те, кто кайф от убийства поймал, — сузил глаза Федот, — власть почувствовал. У них башка в хлам, только сами этого не понимают, что жизнь человеческая для них стала меньше рубля стоить.
— Это от того, что сами много смертей видели и сами много у кого жизнь забрали, наверное?.. — посмотрел я на Федота.
— Ну да… Вроде, как синдром бога. У братьев Стругацких роман такой есть: «Трудно быть богом», — согласился со мной Федот. — А есть мстители… У них личный счет: родных убили, «враги сожгли родную хату». Для них война — дело личное. Они не воюют, они просто творят свой суд и хотят справедливости.
— А нормальные есть? — развел руками я. — Должны же быть патриоты?
— Идейные-то? Естественно, но эти, как любые идейные, за идеей своей людей могут не видеть. Этим, наверное, проще всего. И убивать, и воевать.
— Мотивации больше… Я вот тоже себя проверить пришел, да прошлое подчистить, чтобы дети и родители про меня плохого не думали, — вставил Пикша свои пять копеек. — Мне до освобождения три месяца оставалось.
— Да, идеи у всех разные. Кто-то за правду, за людское. За русский мир. За Русь и Отечество! За все хорошее, против всего плохого! Только пойди тут на войне разберись, где оно зло, а где добро… — как обычно поставил Федот под сомнение то, за что топил недавно.
— Слушаю я тебя, Федот, и не пойму… А ты-то какой масти тогда? — усмехнулся Пикша. — Вроде вещи правильные говоришь, а иногда такое намутишь, что хер тебя поймешь.
— Я-то? Я философ. Я правду хочу понять. Только правда эта, братан, как ртуть. Вот, вроде в руке блестит, а хрен ухватишь. Я вроде и здесь, а вроде и со стороны наблюдаю. И участник, и смотрящий, и подсматривающий, — усмехнулся он. — Такие как я после либо спиваются, либо книжки писать начинают.
— Хитрый ты жук, Федот, но интересный, — усмехнулся Пикша. — А еще кто есть?
— Коммерсанты. Эти просто за деньги. Для них война — рынок. Сегодня оружие, завтра полезные ископаемые, послезавтра трофеи. У них принцип простой: кто выиграл, тот и владеет. Наемники, короче.
— Мародерка — это святое, — согласился с Федотом бровастый, и многие улыбнулись и непроизвольно закивали головами.
— Призраки еще есть… Эти, на мой взгляд, самые тяжелые. Их война стерла. Души нет, одна тень осталась. Смотришь — ходит, ест, стреляет, а в глаза глянешь — бездна.
— А пятисотые?
— Это те, кто тут оказался случайно. Их тут быть не должно, а они по каким-то причинам поперлись. Этих мне жаль, конечно. Убьют — плохо, а выживут — так до конца жизни потом страдать будут.
— Пессимистичный у тебя список какой-то, Федот.
— Это, знаешь, от погруженности в реализм жизни, — загнул Федот. — Так что, подводя итоги нашей конференции, мы можем сделать общий вывод: на войне уши держи востро, а жопу в укрытии!
— Ладно, спасибо за базар-вокзал. Пора мне идти командовать воинами, берсерками, кашниками и прочей почтенной публикой, — откланялся Пикша.
— Пикша — Гонгу? Где там наши пулеметчики?
— Тут. Хавают.
— Скажи им, что нужно срочно выдвигаться обратно! Там какая-то техника подъехала, — быстро заговорил Гонг. — Пусть хватают пулемет и пулей к Сапалеру.
— Вот и отдохнули… — посмотрел на меня Сплеш. — Подъем, именинник. Подарки приехали!
Мы схватили свой пулемет и галопом поскакали обратно. Нужно было добежать до ДК, используя все свои силы, чтобы успеть до того времени, когда украинская ночь покроет своим непроницаемым саваном все вокруг. Каталонец бежал впереди нас, задавая темп своими двухметровыми ногами. Я до последнего старался бежать за ним, не отставая, держа мертвой хваткой ствол пулемета. Две тарелки макарон подпрыгивали внутри, слипшись в одну сплошную массу, и желудок, стараясь облегчить вес тела, несколько раз пытался извергнуть эту массу наружу. Я не сдавался и, подавляя рвотные позывы, продолжал бежать вперед. Ноги отказали на открытке. Остановившись, я смотрел на спину убегающего вперед Каталонца и не мог заставить себя сделать следующий шаг.
— Миор! Так я и знал, что ты опять будешь исполнять! — заорал сзади Сплеш. — Беги, блять! Ты чо? Нас сейчас тут перебьют нахер!
— Хорошо… — выдавил я из себя и почувствовал, как внутри открылся дополнительный источник питания.
Остаток пути я думал, что умру. Потом надеялся, что выживу, но у меня разорвется селезенка, легкие или сердце. Последние сто метров я бежал на автомате, считая мутные круги, которые расползались в стороны перед глазами.
— Вы че, пацаны, такие запыханые? — спросил нас мужик из группы эвакуации, которую мы встретили недалеко от пятиэтажки.
— Со школы бежим, уже сил нет, — выдыхая, ответил я.
— А нахера вы бегаете? Тут же уже тыл. Можно и пешком передвигаться.
— А птицы? А АГС?
— Успокойтесь, пацаны, — подключился к нему второй, — мы тут уже две недели как пешком ходим. Главное — у церкви бегом проскакивайте. Там место действительно пристрелянное, а до пятиэтажки все в шоколаде.
Мы со Сплешем переглянулись и, пропустив группу эвакуации, побежали дальше, обгоняя Каталонца.
— Пацаны, вы чего? Эти же сказали, что…
— Жизнь дороже, — отрезал Сплеш.
— Как хотите, а я пойду. Прилетит, так прилетит, — донеслось сзади.
По прибытии на место выяснилось, что никакой техники нет. Просто одному из фишкарей с позывным Кверчин показалось, что вдалеке мелькнули фонари, и был слышен звук техники.
— Вот такой, значит, подарок от судьбы! — лежа на спине, стонал я.
— Подарок тут один — день жизни. А остальное — это мелочи, Миор, — тут же парировал Сплеш.
— Не поспоришь. Я вот что-то часто стал вспоминать, как сюда ушел… — захотелось мне поделиться с ним своими переживаниями. — Честно говоря, плохо я с родными поступил. Жалею теперь.
— А что ты там исполнил? — повернул ко мне голову Сплеш.
— Просто я обычный пацан. Занимался перепродажами автомобилей. У меня свой детейлинг: полировка, химчистка, в целом-то, проблем не было, кроме надуманных, — начал я издалека, чтобы подготовить почву и объяснить смысл того, что меня терзало. — У меня все есть: мама, сестра, бабушка, дедушка, братик. Мой племянник, друзья… — стал мысленно считать я друзей, — сколько бы там их ни было. Их мало, но они есть, и они очень сильно переживали. Было несправедливо по отношению к ним, что я ушел очень тихо.
— Сбежал, что ли? — не понимал Сплеш.
— Я никому особо не сообщил, что собираюсь… Сообщил уже, грубо говоря, по факту,
