Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович
Они бросились друг к другу и взялись за руки, едва переводя дыхание. И Оля заговорила, в то время как писарь, глядя на них во все глаза, почесывал в изумлении за ухом карандашом:
— Мишенька мой! Дорогой! Золотенький!
Как выяснилось, Миша прибыл из штаба армии, чтобы отобрать подходящую молодежь для лыжного отряда.
Глава 6
В течение полутора месяцев, в тяжелые, ненастные осенние дни, в долгие темные осенние ночи, дивизия, в состав которой входила рота Петра Котельникова, сдерживала яростный натиск врага на Москву. Она цеплялась за каждый овраг, за каждую деревню, она отходила медленно, в тяжелых боях, и подчас, точно всплыв, делала бешеный рывок вперед, нанося врагу кровопролитные раны.
Березовые кресты обозначили путь немецкой армии. Они стояли на ветру среди подмосковных дач, и каски, увенчивающие их, были посыпаны первой русской порошей.
Немало могил осталось и на нашем пути. Многих бойцов недосчитывался Петр. Старшина Козырько, делопроизводитель и добровольный историограф роты, снимал своим «Фэдом» каждую такую могилу. «Путь славы» — назвал он папку, где хранились эти и прочие фотографии. Тут лежали фото боев, землянок, окопов, осени, непролазных дорог, подбитых фашистских танков, унылых немецких пленных, а также могил в лесах и полях, возле большаков и на каменистых холмах, военных могил, украшенных красной звездой и двумя перекрещенными винтовками. Путь доблести. Путь крови. Путь славы.
Командир дивизии полковник Александр Степанович Перемитин сидел в тесном штабном автобусе за столом, возле жарко натопленной печки, и следил за тем, как начальник штаба, ловко орудуя резинкой и остро очиненными карандашами наносил обстановку на карту.
Перемитин любил эти часы работы с начальником штаба и оперативным отделом. Он всегда садился за карту с тем особым чувством волнения и удовольствия, с каким шахматист садится за шахматную доску, предвидя, что предстоит серьезная, богатая событиями игра.
Перемитин состоял в рядах Красной Армии со дня ее основания. Член партии с 1918 года, он проделал весь долгий путь от бойца до полковника. Он учился с азов, долгими днями, бессонными ночами, упорно и методично, он не переносил всезнайства, залихватской беспорядочности, случайных успехов. Все должно было быть достигнуто трудом, настоящими способностями, подлинными знаниями. У него был твердый, непреклонный взгляд на воспитание командира, он отказывался признавать командиром человека, для которого вопросы долга, чести, ответственности, дисциплины были второстепенными вопросами.
Он был суров и требователен. Но за этой суровостью скрывалась широкая и страстная душа. Человек из народа, он знал привычки и жизнь народа и умел так разговаривать с бойцами, что самые опытные агитаторы только диву давались. Он сразу находил язык и тон такого разговора, и в этом языке и тоне не было ни малейшей фальши, ни грана того ложного, якобы народного, стиля, которым щеголяют некоторые командиры и политработники. Он говорил с бойцами спокойно, без шутливого заигрывания, вдумчиво, ясно и всегда убедительно.
Свою профессию он обожал. Это был полководец по призванию, с обширными знаниями, с тем ясным, порой вдохновенным чувством обстановки, которое позволяло ему находить оригинальные и тонкие решения самых трудных оперативных задач.
И вот сейчас, куря короткую трубку, он состязался с невидимым врагом — с немецким генералом, который, возможно, в эту минуту точно так же сидел за картой в нескольких километрах от него. Они наносили друг другу внезапные удары, производили хитрые скрытые маневры, стремились предугадать намерения друг друга.
Противник Перемитина оказался способным генералом, бороться с ним было не легко. Он обнаруживал терпение, настойчивость, действовал разумно и тонко. Солидность и методичность старой прусской военной школы он разнообразил множеством рискованных уловок и движений, рассчитанных на замешательство, на моральную подавленность противника. Многие его удары были похожи на авантюру, но тактическая выучка его войск, умение быстро и прочно закрепиться на местности, организовать сильную и гибкую оборону почти одновременно с движением вперед, умение неутомимо наращивать удар даже в месте случайного прорыва — все это делало чрезвычайно опасными его самые рискованные и, казалось бы, ничем не обоснованные маневры.
Перемитину приходилось поэтому тщательно следить за каждым, на первый взгляд, даже малозначащим его шагом, чтобы во-время предугадать и парировать удар. По десяткам не всегда ясных признаков, противоречивых донесений, отрывочных наблюдений требовалось составить точное представление о намерениях врага. Это удавалось не всегда, порой и совсем не удавалось, — тогда Перемитин испытывал тревогу и неуверенность, подобную неуверенности шахматного игрока, потерявшего ощущение плана противника и вынужденного играть наугад.
— Спокойней, спокойней! — говорил он себе. — Обождем, разберемся еще раз, проанализируем точней, все станет ясным…
Он откладывал карту в сторону и обращался к другим делам.
Внешне он казался совершенно спокойным, будто совсем забыл о карте, — обедал, принимал доклады, читал газеты. Но что бы он ни делал — шутил ли, сидел ли на собрании, подписывал ли бумаги, вслушивался ли в доклад, ложился ли отдохнуть, — образ карты, сетка тонких и хитрых сплетений красных и синих линий, ни на секунду не покидал его. Его глаза пристально вглядывались в окружающее, но это было то поверхностное, деланное внимание, какое бывает у человека, чей мозг, занятый решением сложной задачи, лишь автоматически, хоть и вполне рассудительно, реагирует на явления внешней жизни. И вдруг внезапная догадка, нередко вызванная вновь поступившим, порой незначительным, сообщением, озаряла, как вспышка, всю сложную тактическую и оперативную картину. И расплывающиеся, не складывающиеся звенья соединялись в разумную, логическую пень — план врага.
— Ах, вот оно что! — говорил себе Перемитин, окутываясь клубами дыма, вертя машинально между пальцами карандаш и глядя на карту блестящими глазами. — Вот он куда гнет… Вот что надумал… Так, так… Глядите, Петр Никифорович, — говорил он начальнику штаба.
И, обозначив на карте точным и резким пунктиром направление угаданного удара противника, он садился диктовать приказы.
Вот уже много недель длилась эта тяжелая, изнуряющая борьба. От первого удара, нанесенного немцами километрах в ста от Москвы, линия обороны дивизии погнулась и едва удержалась. Ловким маневром Перемитину удалось ее выпрямить. Второй удар был свирепей первого, но Перемитин уже предугадал возможное направление его, и дивизия, понеся значительные потери и несколько отступив, снова остановила врага. Это было уже заметным успехом, и все же, садясь за карту в те достопамятные дни, Перемитин отчетливо видел неудовлетворительное состояние оперативной картины в целом. Фланги висели. Тыл не был обеспечен. Каждую минуту грозил глубокий, решающий прорыв. Противник полностью диктовал свою волю, и Перемитин вынужден был заниматься лихорадочным штопаньем дыр и прорех, возникавших ежечасно.
Мало-по-малу мелкими, но точными ходами Перемитин
