Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

сказал, что постелю ему на полу, а сам подумал о библейской Иаили, вогнавшей кол в череп заснувшему у нее в шатре беглому Сисаре. Сердце подскочило, как боевой конь при звуке трубы, ликуя: «Ха-ха, Господь услышал мои молитвы, наконец-то я отомщу!»

Он понятия не имел, кто я. Он изменился, так что и я, упорно хранивший в памяти его ненавистные черты, признал его не сразу. Он же думал не обо мне, а лишь о своем горе и страхе. Несчастный смотрел на огонь затуманенным взглядом человека, чью силу духа (если он вообще обладал таковой) давно из него выбили, и он никогда уже не обретет ее вновь. Он вздыхал и жалел себя, но не мог решить, что делать дальше. Я тихонько занялся приготовлениями: надо было постелить ему на полу. Когда же он уснет, убаюканный чувством безопасности, я поспешу в Падихам, приведу констебля и сдам своего врага, чтобы тот вернулся в свой «ад на земле». Я вошел в комнату Нелли. Она не спала, растревоженная, прислушивалась к нашей беседе.

– Кто там? – спросила она. – Ответь, Джон. Мне кажется, я уже слышала этот голос. Не молчи же, бога ради!

– Просто заплутавший бедолага, – тихо улыбнулся я. – Спи, дорогая, я устрою его на полу. Меня еще какое-то время не будет, а ты засыпай.

Я поцеловал жену, постаравшись успокоить, однако любопытство Нелли не было утолено до конца, и я поспешил прочь, не дав ей времени на новые вопросы. Я приготовил постель, Ричард Джексон в изнеможении лег и тут же уснул. Мое презрение было почти так же велико, как и ненависть. Если бы я пытался бежать из места, которое считал адом на земле, то вряд ли смог спокойно уснуть под крышей невесть кого, пока не окажусь в относительной безопасности. А этот дуралей метет языком то, о чем следовало бы промолчать, а потом засыпает крепким сном, тихо похрапывая. Я вновь посмотрел на него. Он постарел, лицо было изнуренным и несчастным. Так и должен выглядеть мой враг. И все же грустное это было зрелище: убогое затравленное существо!

Больше я не взглянул в его сторону, чтобы не размякнуть, просто взял шляпу и тихонько открыл дверь. Ветер ворвался внутрь, но не разбудил его – так сильно он вымотался. Я вышел в ночь. Буря утихала, и вместо роковой непроглядной тьмы, которую я видел, когда в последний раз выглядывал из окна, на небо взошла луна, бледная и тусклая, словно утомленная битвой с непогодой, и ее белый свет призрачно и спокойно падал на так хорошо знакомые предметы. Время от времени темные рваные облака проносились по ее небесному дому, но их становилось все меньше, и, наконец, она засияла ровно и ясно. Внизу перед собой я видел Падихам, слышал бег ручьев по склону холма. Мой разум полнился одной мыслью и был напряжен до предела, но чувства сохраняли предельную остроту и внимательность. Я пошел к ручью, но тот превратился в бурлящую реку, а небольшой мостик с перилами был смыт. Он напомнил мне мост в Соули, где я впервые увидел Нелли, и я подумал о том дне даже в тот миг, несмотря на досаду от необходимости идти кружным путем. Отвернувшись от ручья, я увидел перед собой маленькую фигурку. Никакой призрак не мог бы напугать меня так, как она, ибо это была Грейс, которую я оставил в постели рядом с матерью.

Она подошла ко мне и взяла за руку. Ее босые ножки, шлепая по луже, белели в лунном свете, отбрасывая вверх лучи света.

– Папа, – сказала она, – мама велела сказать тебе вот что.

Она помолчала, собираясь с силами и мыслями, а затем продекламировала, точно выученный урок, из которого боялась забыть хотя бы один слог.

– Мама сказала, что есть Бог на небесах, и в доме его обителей много. Если ты надеешься встретить ее там, то вернешься и поговоришь с ней; если же вам суждено расстаться навсегда, то ты уйдешь, и да помилует Господь ее и тебя!.. Папа, я повторила все правильно, слово в слово!

Я помолчал, потом наконец проговорил:

– Почему мама сказала все это? Зачем послала тебя на улицу?

– Я спала, папа, но услышала ее плач, и когда проснулась, мне показалось, что ты как раз вышел из дому, хотя она тебя звала. Потом она молилась, и слезы катились по ее щекам, а она все повторяла: «О, если бы я могла ходить! О, если бы ко мне вернулись силы ходить и бегать, хотя бы на час!» Тогда я сказала: «Мама, я могу бегать и ходить! Куда нужно пойти?» И она схватила меня за руку, и стала молить Бога благословить меня, и сказала, чтобы я не боялась, ибо он оградит меня, а потом научила этим самым словам. И теперь, папочка, ты встретишься с мамой на небесах, правда? И вы не будете разлучены во веки веков?

Она прижалась к моим коленям и снова взмолилась словами своей матери. Я взял ее на руки и повернул домой.

– Тот человек еще лежит на полу в гостиной? – спросил я.

– Да, – ответила она.

Что ж, моя жажда мести еще могла быть утолена.

Когда мы вернулись домой, он спал беспробудным сном. Я прошел мимо.

Нелли ждала в комнате, куда привела меня дочь: сидела в кровати, что было ей не свойственно, – мне-то казалось, она уже не способна так приподняться без чужой помощи. Руки сложены, точно в молитве, на лице читалось упоение. А потом она увидела меня и откинулась на подушки с неописуемо милой улыбкой. Поначалу она не могла говорить, но, когда я подошел, взяла мою руку и поцеловала ее, а затем поманила к себе Грейс, велела ей снять плащ и мокрое платье, переодеться в куцую ночную рубашонку и забраться к ней под теплое одеяло. За все это время моя Нелли так и не обмолвилась, зачем я ей понадобился: казалось, ей было довольно держать меня за руку и знать, что я рядом. Думаю, она читала в моем сердце, но я не осмеливался открыть рот и спросить об этом. Наконец она подняла на меня глаза.

– Муж мой, этой ночью Господь избавил нас обоих от великого горя.

Я не понимал, что она имеет в виду, и чувствовал, что ее взгляд огорченно тускнеет.

– Этот несчастный путник в соседней комнате – Ричард Джексон, я права?

Я молчал. Ее лицо побледнело и угасло.

– Ох как же тяжко! – вымолвила она. – Скажи,