Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

я не переступал церковный порог с самого дня свадьбы, хотя Нелли часто звала меня с собой; вот и теперь она взглянула на меня, и с ее губ уже сорвался вздох в ожидании отказа. Но я уступил. Раньше я всегда обходил церковь стороной, потому что не осмеливался войти внутрь, а теперь отчаялся и был готов на что угодно. Если меня и считали безбожником, то за дело: в глубине души я им и был, поскольку все время сворачивал на дурную дорожку. Я решил, что если поиски работы в Падихаме потерпят неудачу, то придется пойти по стопам отца и взять твердой рукой и силой оружия то, в чем мне отказали, когда я добивался этого честным путем. Я собирался уехать из Соули, где надо мной, казалось, висит проклятие; так почему бы не пойти в церковь, не зная, что за странные обряды там совершаются? Я шел туда как грешник, преступный в своем сердце. Нелли опиралась на мою руку, но даже она не могла заставить меня говорить. Я вошел; она нашла мне место, указала на молитвенник и посмотрела прямо в глаза своим взглядом, светлым от веры и радости. Но я видел только Ричарда Джексона. Слышал лишь его громкий гнусавый голос, которым он повторял за священником, оскверняя святые слова. Он был в пиджаке из лучшего сукна. Я – в своей фланелевой куртке. Он был преуспевающим и веселым. Я – голодным и отчаявшимся. Увидев выражение моего лица, Нелли побледнела и принялась молиться, и тем горячее, чем больше думала о том, как дьявол искушает меня даже в этот самый момент.

Вскоре она позабыла даже обо мне и обнажила душу перед Богом в долгой, молчаливой, полной слез молитве, прежде чем мы вышли из церкви. Почти все разошлись; я стоял рядом с Нелли, не желая ее торопить, но и не в силах присоединиться. Наконец она поднялась, божественно спокойная, взяла меня за руку, и мы пошли домой через лес, где все птицы казались смирными и ручными. Нелли сказала, что, по ее мнению, все живые существа знают, что настало Рождество, и радуются, и любят друг друга. А я считал, что их укротил мороз; во мне говорила ненависть, и я знал, что даже в мире, полном любви, я насквозь пропитан злобой и бессердечием, и не желал меняться. В тот день я распрощался с Нелли и нашей дочерью и отправился в Падихам. Я получил работу, уж не знаю как, ибо искушение обратиться к дикой и свободной греховной жизни становилось все сильнее; казалось, легионы нашептывают мне злые мысли, и только моя нежная заступница Нелли вытащила меня из бездонной пропасти. И все же, повторюсь, я получил работу и отправился домой, чтобы перевезти к себе жену и ребенка. Я ненавидел Соули, и все же меня жутко бесило, что приходится уезжать оттуда, не достигнув своих целей. Я оставался изгоем среди уважаемых людей, избегавших меня и мне подобных, а мой враг в их глазах процветал. Падихам, однако, находился не настолько далеко, чтобы опустить руки и отказаться от твердого намерения о мести. Он лежал на восточной стороне великого Пендл-Хилла может, милях в десяти. Ненависть преодолевает и более серьезные расстояния.

Я снял коттедж на Фелле, высоко на склоне холма. Перед нами простирался длинный мрачный склон вересковой пустоши, а за ним – серые каменные дома Падихама с нависшим над ними черным облаком. До чего непохоже это было на синий лес или торфяную дымку вокруг Соули. Дикие ветры спускались и свистели вокруг нашего дома много дней, когда в Долине было тихо. Но я был тогда счастлив. Я поднялся в глазах людей. У меня было много работы. Наша дочь подрастала. Но я не забыл местную присказку: «Держи камень в кармане семь лет, а потом переверни его и храни еще семь лет, но всегда имей наготове, чтобы бросить в сторону врага, когда придет время».

Как-то один парень с работы позвал меня послушать проповедь на склоне. Я никогда не любил ходить в церковь, но в мысли о том, чтобы помолиться Богу прямо под его большим куполом, было что-то новое и свободное, а открытое пространство манило меня со времен моего бесшабашного детства. Кроме того, поговаривали, что эти пустомели чудно себя ведут, и я подумал: забавно взглянуть, что они такого выделывают, – а уж этот успел прославиться в наших краях. И вот прекрасным летним вечером мы отправились туда, окончив работу. Когда мы пришли, там была такая толпа, какой я еще не видал: мужчины, женщины и дети, – люди всех возрастов собрались вместе, рассевшись на склоне. Измученные заботами, больные, скорбящие, преступившие закон – все это читалось на их лицах, суровых, исчерченных невзгодами. Посреди, в телеге, стоял наш болтун. Когда я впервые увидел его, то сказал приятелю: «Господи! Такой маленький человечек – и поднял весь этот гвалт! Я мог бы сбить его с ног одним пальцем!» – а потом сел и осмотрелся. Все глаза были устремлены на проповедника, и я тоже обратил на него взгляд. Он начал говорить – не вычурным языком, а такими словами, которые мы слышали каждый день нашей жизни, о том, что мы делали каждый день нашей жизни. Он не называл наши недостатки гордыней, или суетностью, или сластолюбием – все это были бы для нас пустые слова, – а прямо указал, что мы творим, затем дал этому имя и заявил, что наши деяния прокляты и мы погибли, если сейчас же не остановимся.

К этому времени по лицу его текли слезы и пот – он бился за наши души. Мы удивлялись, как он прознал о самом сокровенном, ибо каждый из нас видел свой грех, изложенный в простых словах. Затем проповедник воззвал к нам, чтобы мы раскаялись, и говорил сначала с нами, а затем с Богом, в такой манере, которая шокировала бы многих, но не меня. Мне понравилась его резкость и голая правда на холме: никогда прежде я не чувствовал себя так близко к Богу, как в тот час, когда летняя тьма наползала на слушателей, и одна за другой над нами всходили звезды – словно глаза ангелов присматривали за нами. Когда он довел нас до слез и сожалений, громкие упреки смолкли и наступила тишина, нарушаемая лишь рыданиями и судорожными всхлипами, в которых я сквозь мрак различал тоску и мольбу сильных мужчин и более пронзительные стенания женщин. Внезапно он вновь заговорил – к тому времени мы не